Да и о какой «надлежащей осторожности» следовало говорить, если своим решением от 6 мая 1921 года ЦБК расформировывала все «самостоятельные сельские библиотеки». Они либо объединялись («сливались») с волостными, либо «разукрупнялись» и превращались в станции передвижек и пункты книгоношества. Очевидно, что в любом случае происходила дезорганизация их работы.
Вызывает возражение ценз, определённый Центральной библиотечной комиссией, для открытия филиалов волостных библиотек. Они могли открываться только в крупных сёлах с населением не менее 5 000 жителей [18, с. 47]. Учитывая большие людские потери в ходе Первой мировой и Гражданской войн, революционных событий, резко ограничивалось количество населённых пунктов, имевших право на стационарные библиотеки. В сёлах и деревнях с меньшим количеством жителей уже работавшие библиотеки должны были быть закрыты. В планах говорилось о замене их передвижками. Но, конечно же, передвижные библиотечки не могли качественно заменить стационарные. Ещё в 1919 году В. Я. Брюсов, возглавлявший в то время библиотечные подразделения Наркомпроса, утверждал: «... опыт показал, что население не чувствует себя удовлетворённым, получая книги на время в передвижных библиотеках, но что даже самые мелкие пункты настойчиво требуют устройства у них постоянной библиотеки ...» [17, с. 53].
Закрытие подобных библиотек имело ещё один чрезвычайно значимый аспект. Местные обследования тех лет показывали, что народное стремление к просвещению было настолько велико, что там, где не было библиотек, население всеми силами старалось ускорить их организацию, предоставляло помещения (например, комнаты в избах у одиноких крестьян), дрова для отопления, деньги на покупку книг и т.п. Естественно, после окончания войны и перехода людей к мирной жизни их интерес к культуре, библиотеке, книге повысился. Поэтому официально санкционированное закрытие «самостоятельных сельских библиотек» в провинции ударило по лучшим чаяниям людей, не могло не иметь серьёзных идеологических и культурных последствий. Отметим, что любые проявления частной и общественной инициативы для сохранения таких библиотек отсекались: документы ЦБК, как и местные библиотечные планы, предусматривали существование только государственной сети библиотек; «никакой другой сети» в пределах региона «не должно быть» [4, л. 58].
ЦБК дополнила структуру сети избами- читальнями, то есть «приклубными» библиотечками. Подчёркивалось, что библиотечные секции должны направить все силы на установление пунктов для работы передвижек. Можно сказать, что после 1917 года Центром проводился курс на замену стационарных библиотек на селе более «лёгкими» формами. В городах для улучшения передвижной работы организовывались библиотеки-базы передвижного фонда, занимавшиеся только формированием передвижек [7]. С передвижками непосредственно связывались избы-читальни, являвшиеся для них «опорными базами».
В структуре сети, утверждённой ЦБК, особо отметим следующее принципиальное изменение. Центральной для села стала волостная, а не районная библиотека. До 1917 года в России в сельской местности существовали «школьные районы» и по аналогии «библиотечные районы». В основу деления ложился либо радиус обслуживания в вёрстах, либо количество населения. Центральной в таком районе была районная библиотека.
Судя по всему, авторитет, который она себе завоевала, а также дореволюционные традиции, по мере возможности сохраняемые «старыми» библиотечными кадрами, повлияли на то, что районные библиотеки продолжали существовать и после Октябрьской революции. Больше того, районные библиотеки предусматривались в ряде советских региональных планов по централизации библиотечного дела. Это и ещё наличие в местных планах самостоятельных сельских библиотек были, пожалуй, главными противоречиями с взглядами центрального библиотечного руководства.
Суть вопроса была обозначена в выступлении Н. К. Крупской на III Всероссийском совещании заведующих внешкольными подотделами губернских ОНО, посвящённом организации библиотечной сети (27 февраля 1920 года) [17, с. 90-91]. Из довольно туманной по форме речи Надежды Константиновны ясно одно: районная библиотека и дореволюционный «район» не укладывались в схему организовывавшихся партийно-советских инстанций на местах. Тогда как волостная библиотека легко «привязывалась» к волостному отделу народного образования, волостному парткомитету, строго по новому административно-территориальному делению. Стремление полностью подчинить библиотечное дело партийно-государственным структурам соответствовало общему направлению политики РКП(б) и советской власти. После издания документов ЦБК (в том числе специального постановления в апреле 1921 года о необходимости строго придерживаться установленных общих типов библиотек [21, с. 18-19]) и других действий Центра в первой половине 1920-х годов районные библиотеки оказались окончательно вытеснены волостными. Следствием приведения сети в соответствие с новым административно-территориальным делением стал отказ ЦБК уже к середине 1921 года от учёта «живых» социально-экономических и культурно-бытовых особенностей регионов [19].
Негативные тенденции к администрированию и контролю в библиотечном деле просматриваются и в других решениях ЦБК. Например, в инструкции от 25 января 1921 года подчёркивалась необходимость произвести учёт библиотек всех учреждений и организаций, подробно ознакомиться с «содержанием» каждой библиотеки. При этом предусматривалось изъятие «непрофильной» литературы. Если вспомнить, что в 1920 году Главполитпросвет издал общероссийский руководящий циркуляр по чистке контрреволюционной библиотечной литературы и то, как трудно он реализовывался в провинции [16], решение ЦБК вполне объяснимо.
Отметим также, что центральные библиотеки уездов и губерний могли, исходя из предоставленных им полномочий, выполнять контролирующие функции, осуществлять «идейное руководство» и надзор за деятельностью всех других библиотек региона.
Не способствовало демократизации библиотечного строительства и то, что решения ЦБК, обязательные для всей страны, принимались «келейно» президиумом из 3-х человек (иногда даже из 2-х, когда президиум собирался не в полном составе) [см., напр.: 8; 9]. При таком стиле принятия директив невозможно было избежать шаблона и единообразия, игнорирования местной специфики.
Отсутствовали демократические, равноправные начала и в межведомственных совещаниях по проведению централизации в регионах, что, несомненно, сказывалось на отношении к ним разных ведомств. Не случайно о работе этих ключевых для построения единой сети структур в архивах почти нет документов. Видимо, в целом ряде регионов ведомства попросту игнорировали их. А при отсутствии участников межведомственные совещания или не собирались, или играли чисто номинальную роль [10, л. 175, 177 об.].
Серьёзным изъяном централизации стала её необеспеченность законодательными актами. С самого момента издания декрет СНК «О централизации библиотечного дела в РСФСР» не был избавлен от правовых недостатков. Так, на ЦБК, согласно декрету, возлагалась задача установления порядка перехода библиотек других ведомств в ведение Наркомпроса. В то же время ни по своему юридическому, ни по фактическому положению ЦБК не могла решать такие вопросы, как передача имущества из одного ведомства в другое, и многие иные, связанные с переподчинением библиотек.
Возможно, если бы ЦБК была организована не внутри одного из комитетов министерства (Наркомпроса), а при Совете народных комиссаров, а её председателем стал бы, например, А. В. Луначарский, если бы на уровне советского правительства оказались приняты дополнительные решения, позволявшие ЦБК выработать действенный механизм проведения централизации, если бы у комиссии был достаточный для нормальной работы кадровый аппарат и ей выделили бы все необходимые материально-технические ресурсы, то тогда можно было бы серьёзно говорить об организации эффективной сети библиотек.
Уловив тонким бюрократическим чутьём юридические «дыры» декрета Совнаркома, уже со второй половины 1921 года ведомства стали открыто манкировать заседания Центральной библиотечной комиссии. Любопытно, что почин здесь подали представители других подразделений Наркомпроса (Главсоцвос, Главпрофобр, Главнаука), имевшие, вероятно, свои «внутриведомственные счёты» с Главполитпросветом. Можно представить себе негодование этих главков, когда их обязали подчиняться даже не равному им Главполитпросвету, а комиссии внутри него. Первые тяжбы и «разборки» ЦБК тоже пришлось вести с коллегами по Наркомпросу [см., напр.: 11].
С провозглашением на Х съезде РКП(б) в марте 1921 года новой экономической политики (НЭП) в жизни государства с каждым месяцем нарастали новые тенденции, требовавшие учёта в правовых актах по организации единой библиотечной сети. Непринятие их высшими органами советской власти, пассивность Наркомпроса на уровне правительственных структур предоставляли ведомствам всё большие возможности для невыполнения решений ЦБК. Работать же на основании одного декрета от 3 ноября 1920 года становилось всё проблематичнее. Не случайно ЦБК при осуществлении централизации «вязла» в компромиссах и уступках.
Если взглянуть на проблему «снизу», в практическом аспекте, то выяснится, что в 1920-1921 годах реальных условий для организации единой библиотечной сети не было. Остановимся лишь на двух «столпах» библиотечной работы: комплектовании, снабжении библиотек и кадрах. На Библиотечной сессии Наркомпроса в начале 1919 года О. И. Чачина, известный библиотечный деятель тех лет, справедливо заметила, что «... наиболее острым, наболевшим вопросом в библиотечном деле является не столько вопрос о сети, сколько вопрос снабжения книгами и работниками. Не хватает работников, нет книг, и при таких условиях самая лучшая библиотечная сеть останется только на бумаге ... Вот почему особое внимание следует обратить на подготовку знающих и идейных работников, а также прочно поставить книгоиздательство и снабжение книгами библиотек» [17, с. 58].
Гигантская реорганизация библиотечного дела в Советской России, качественное улучшение обслуживания растущих запросов читателей требовали создания богатого книжного фонда в массовых библиотеках. Но после провозглашения декрета СНК «О централизации...» их комплектование осталось неудовлетворительным, а подбор литературы часто не соответствовал интересам населения. Ухудшило ситуацию пренебрежение имевшимися ресурсами, отсутствие переплётного дела, нарушение законодательного принципа приоритетности снабжения библиотек книгами и т.п.
Декрет невозможно было надлежащим образом выполнить без крупных финансовых субсидий, предоставления библиотекам хороших помещений и оборудования. Этим массовые библиотеки тоже обеспечены не были. Строительство специальных библиотечных зданий в первые годы советской власти даже не велось. В стране не имелось ни одного предприятия, изготавливавшего специальное библиотечное оборудование.
Кадровый состав библиотекарей в целом оставлял желать много лучшего. Низкий уровень профессиональной подготовки остро давал о себе знать даже среди губернских библиотечных руководителей. А в уездах и волостях проблема с кадрами была просто удручающей. «Работников на местах нет (на весь уезд нет ни одного опытного библиотекаря, ни одного знакомого с этой работой), часто на местах библиотеки поручаются тов[арищам], которые не в состоянии ответить на самые простые вопросы» [12, л. 73]. Весомой причиной, влиявшей на подбор библиотечных кадров и их инициативу, была низкая оплата труда. Подорожание жизни, обвальная инфляция, неаккуратная выплата жалования приводили к тому, что «... библиотечный персонал не был заинтересован в работе, так как получал мизерное содержание, и то спустя полгода времени, когда его стоимость совсем обесценивалась», - сообщали в Главполитпросвет из регионов [13, л. 92].
После Гражданской войны библиотечные работники понимали необходимость перемен в библиотечном строительстве. Многие с надеждой встретили известия о декрете Совнаркома от 3 ноября 1920 года. Однако время шло, и отношение к декрету в среде библиотекарей менялось. Подчас их усилия теперь направлялись не на выполнение, а на сопротивление централизации. Упрекать работников в таком настрое едва ли возможно. Например, научные библиотеки обязали обслуживать массового читателя, создавать «общественные» читальные залы. Но на их организацию и функционирование средств и кадров не выделили [21, с. 12]. Чтобы выполнить указания «сверху», библиотекарям научных библиотек приходилось выкручиваться, ломать устоявшуюся работу, ниоткуда изыскивать внутренние резервы и т.д. Естественно, что у них отсутствовала «заинтересованность» в подобной реорганизации.
А что было делать библиотекарям центральных библиотек? На какие средства могли они создать многочисленные отделы, предусмотренные в проектах? Где было им взять людские и материальные ресурсы для составления сводного каталога фондов всех библиотек региона? Не обречены ли они были перейти к «простейшим формам» централизации, а именно - к идейно-административному контролю?
А как встречали управленческие новации библиотекари самостоятельных сельских библиотек, которым объявили об их закрытии?
Вследствие такого сопротивления планам централизации, её торможения всеми возможными способами в щекотливом положении оказались и библиотечные руководители губернских политпросветов. Главполитпросвет и ЦБК строго требовали от них ежемесячной отчётности конкретно по выполнению декрета. Это заставило библиотечные органы губполитпросветов начать мощный прессинг на своих подчинённых.
«Вниз», в уезды и волости, посыпались губернские инструкции и циркуляры, регламентировавшие буквально каждое положение централизации, устанавливавшие детализированные сроки её выполнения. Работники культуры, например, в Саратовской губернии писали, что «... устанавливать из губернского города конкретный план централизации - значило бы не понимать своих задач и делать наверняка ошибки, которые могли быть избегнуты, если сами уезды, на основании общих принципов, указанных губернией, попытаются провести централизацию, исходя из местных условий» [22, с. 56]. Тем не менее и в Саратовской губернии директивы ЦБК и губполитпросвета установили конкретный план и предназначались для строгого исполнения вплоть до сельских районов.