Продается собака. Ест любое мясо. Очень любит маленьких детей.
Кинолекторий: Хочу все знать. (Бесплатно).
Подобное можно встретить и в сочинениях школьников и абитуриентов. Вот некоторые перлы такого рода.
У дяди была собака Цинга. Дядя, когда приходили гости, надевал намордник.
43
Дедушка проснулся и нашел на огороде совсем мало помидоров. Они вышли в море на лодке.
Павел Петрович приехал на дуэль в клетчатых панталонах. Они разошлись. Раздался выстрел.
Андрей Болконский считал, что он добьется славы, сидя не в кабинете, а на поле сражения.
Чацкий рассказывает о том, как один помещик обменял своих слуг на трех борзых собак, которые не раз спасали ему жизнь и честь.
Понимание текстов требует от воспринимающего значительных усилий. Особенно серьезной работы сознания предполагают художественные произведения. Приведем два соседних абзаца из одного художественного текста.
«Надо самому уметь задать времени вопросы и переосмысливать то, что было сделано.
Раньше свеклу сеяли для листа, ее ели как зелень, а потом поняли, что свекла — корнеплод»
Что к чему? Не понятно! Еще два соседних абзаца.
«Вот теперь попытаюсь рассказать, что и как мы читали. Ну, гуси-лебеди, помогайте!»
Причем здесь «гуси-лебеди»?.. Наконец, находим авторское пояснение-предупреждение:
«Пишу не по порядку. Этот способ полезен для проверки. Проверяю, как увязываются отрывки, написанные с одинаковым желанием сказать правду и берущие разные детали, изменяющие точку зрения».
Так пишет Виктор Шкловский, известный литератор и литературовед. Эту его манеру, основанную на сознательном нарушении норм текстовости, любили пародировать многие. Но читатель, привыкший к ней, не пожалеет, и будет читать тексты В. Шкловского всегда с интересом и особым вниманием, тем более, что «по диагонали» их воспринять невозможно. Но если манера изложения (стиль) того или иного типа текстов может одним нравиться, а другим - нет, то практически это значит, что чтение без заинтересованности может, привести (и приводит, как правило), в лучшем случае к утрате части содержащейся в тексте информации, в худшем - к искажению понимания, даже к полному непониманию.
Что же тогда говорить о жанрах в целом? Они, как выражаются литературоведы, рассчитаны на «своих читателей», на люби-
44
телей данного жанра. В интереснейших исследованиях психолингвиста В. П. Белянина показано, что ...многие характерологические черты авторов и любителей научно-фантастических произведений совпадают. Для выяснения этого факта пришлось тем и другим проходить специальные тесты, заполнять подробнейшие анкеты (более 400 вопросов в каждой).. Зато труд исследователя был вполне вознагражден: теперь мы можем с уверенностью судить о наличии объективной закономерной связи «автор - текст -читатель».
Существует известная с далеких времен наука «герменевтика», обучающая искусству толкования текстов, их интерпретации. Здесь невозможно подробно рассказать о достижениях этой науки в целом, и мы остановимся лишь на некоторых. Уже ученые раннего средневековья много занимались интерпретацией библейских текстов. Что это — совсем непростое дело, можете убедиться сами, обратившись к тексту Откровения Иоанна Богослова:
«И сказал мне Ангел: что ты дивишься? Я скажу тебе тайну жены сей и зверя, носящего ее, имеющего семь голов и десять рогов... Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена. И семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой, и из числа семи, и пойдет в погибель. И десять рогов, которые ты видел, суть десять царей, которые еще не получили царства, примут власть со зверем, как цари, на один час... И говорит мне: воды, которые ты видел, где сидит блудница, суть люди и народы, и племена и языки. И десять рогов, которые ты видел на звере, сии возненавидят блудницу, и разорят ее, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне... Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями»
Текст этот, живущий 2000 лет, не поддается логическому анализу в том смысле, что толкование указанных здесь гор, городов, рогов и пр. как символов, не является (с точки зрения обычного здравого смысла или строгой логики) неизбежным - такое толкование необходимо лишь принимать на веру, что и делают верующие. Следовательно, мы должны признать за многочисленным рядом текстов особое свойство - они не верифицируются (т. е. не проверяются на истинность известными науке методами). Не только религиозные тексты таковы. По-своему являются неверифицируемыми и поэтические, например, тексты, для кото-
45
рых характерны метафоры, своеобразные «иносказания». Две строчки В. Маяковского и строфа М. Цветаевой хорошо это иллюстрируют:
«От слов таких срываются гроба / шагать четверкою своих дубовых ножек». Нечего и говорить, что «гроба не шагают», что их «ножки» для этого не предназначены, что - тем более - «от слов» гроба (собственно, правильно надо говорить и писать «гробы», но поэту нужна была рифма к «набат») никуда не «сорвутся». Нелепо, однако подходить к поэтическому тексту с мерками повседневной логики и речи. Иначе мы не согласимся и с такой строфой.
Семь холмов - как семь колоколов,
На семи колоколах - колокольни.
Всех спетом: сорок сороков,-
Колокольное семихолмие!
Здесь, как бы сказал педант-математик, «с вычислением совсем плохо», не говоря уже о другом. Но - не дай Бог подходить к поэтической строфе с таблицей умножения! Здесь особые законы, своя система образной правды, которую остается познать, в которую надо поверить.
В «более простых случаях» тоже бывает не так все просто, хотя мы этого можем и не замечать. Возьмем, к примеру, четверостишие классика:
Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту,
А ей твердят: - Пой, птичка, пой!
О чем это? Да не о птичке, конечно, а о свободе поэтического творчества, о том, как ущемляют эту свободу. Это всякому понятно, но обратим внимание, что высказанная только что идея шуточного (на первый взгляд) стихотворения нигде в тексте не содержится: «черным по белому» не дана. Откуда же мы ее взяли? Говорят: «она содержится в подтексте». Допустим, но - где содержится подтекст? А ведь он формируется только в нашем мозгу, в нашем сознаний. Только наши знания жизни, в частности, знания о существовании конфликта между поэтическим творчеством и официальной властью, позволяет нам провести аналогию между «птичкой» и «поэтом», между «сжатой рукой» и «цензурой», между «писком» и вынужденным «выполнением социального заказа», между естественным «свистом» и свобод-
46
ной песней поэта. Получается, таким образом, что понимание текста - весьма сложный процесс, в котором принимает самое активное участие читатель. Именно он (если, конечно, хочет и может понять текст более сложный, чем «Не курить!») обязан соучаствовать в формировании всего, что задумал автор текста. Когда Н. И. Жинкин показал, что практически каждый текст содержит «смысловые скважины», заполнение которых - задача читателя (слушателя), он был совершенно прав.
Присутствие в дискурсах скрытого (неявно выраженного) смысла, смыслового подтекста - фундаментальная особенность речевого общения людей. О ней мы еще не раз будем вести речь в других разделах нашей книги.
Говоря о разных видах речевых сообщений, мы не можем не остановиться на тексте, совмещенном с изображением - иллюстрированным тексте. Соотношение объема изображения и объема текста здесь может быть любым; детские книжки, как известно, могут состоять, главным образом, из картинок и небольших текстов к ним. А во множестве книг иллюстраций может быть «от нуля» до совсем небольшого числа.
Отметим, что понятие «книжного оформления» включает не только собственно общепонятные изображения (портреты персонажей, жанровые или батальные сцены, пейзажи, натюрморты и пр.), но и виньетки, орнаменты, специально созданные шрифты, цветные обложки и пр. Все эти средства визуального воздействия на читателя-зрителя имеют своей задачей каким-либо способом привлечь его внимание, выделить данную книгу среди других, способствовать созданию соответствующего (содержанию) настроя.
Не только художественная литература иллюстрируется; но и тексты специальные, научно-технические, медицинские, социально-экономические и др. снабжаются соответствующими схемами, диаграммами, чертежами, таблицами, фотографиями и рисунками, выполняющими важнейшие две функции - дополнительной информации и - это касается, главным образом, художественной иллюстрации, но не исключительно ее - эстетического воздействия. Это легко понять, если вспомнить, что в сфере книжной иллюстрации работали и работают известные художники-станковисты и графики, и что нормальная реклама какой-либо промышленной продукции должна показать ее дизайн.
Изучение иллюстрированного текста приводит к особой типологической классификации иллюстраций относительно данного
47
текста. Во-первых, иллюстрация может играть доминирующую роль, отводя тексту второстепенную роль. Это относится не только к книжкам для малышей, не умеющих читать, но и к фотоальбомам, представляющим городские ансамбли, журналам мод, изданиям по изобразительному искусству. Здесь снова и снова приходится напоминать, что даже самый развитый национальный язык не располагает достаточно точными и экономными средствами описания всего существующего «на словах». Пословица «лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать», может быть с успехом дополнена «...или прочитать»: в этой пословице сконцентрирован вековой опыт восприятия и понимания. Даже мастерское и подробнейшее описание, данное В. Гюго в его «Соборе Парижской богоматери», не может затмить впечатления непосредственного восприятия собора или даже его фотографии; можно экспериментально установить это, сравнив любое словесное описание одной из фигур («химер») на его фасадах с фотографией любой из них из архитектурного справочника. Следовательно, например, специалистам по рекламе необходимо уяснить себе суть изложенного тезиса и отводить изображению рекламируемого объекта соответствующее место, находить наиболее выгодный ракурс, подчеркивая с его помощью необходимые детали и новшества. Так и поступают, конечно, наиболее опытные специалисты уже давно.
Во-вторых, иллюстрация может и без сознательных намерений художника стать «ведущим фактором» в формировании образа, например, героев повествования или даже целой сюжетной цепи книги, К примеру, иллюстрации к Библии и к «Гаргантюа и Пантагрюэлю» (художник Ж. Доре), к сервантесовскому «Дон Кихоту» и пр. и пр. повлияли радикально на формирование образов и даже на создание подражательных копий - живописных и скульптурных - выполненных многими художниками во многих странах. Отмечено, что выход в свет современных изданий с новыми иллюстрациями на ту же тематику вызвал явный «эффект отторжения». Здесь дело уже не столько в количественном доминировании, но, главным образом, в том, что указанные образы были сформированы как первичные, ставшие привычными.
В-третьих, иллюстрация может быть и «проходной», «необязательной», малоинформативной и недостаточно индивидуализированной, наконец, просто «вялой», а потому в целом - неудачной.
48
Таким образом, в нашей классификации по результату воздействия мы находим три группы. Можно добавить, что сходные результаты достигаются не только в книжной Иллюстрации, но и в сценическом искусстве, в искусстве кино и ТВ. Уместно, говоря об иллюстрации в сочетании с текстом, затронуть типологию формы подачи комбинации текста с изображением, что мы отчасти и сделали уже: звуковое кино (против которого безуспешно выступал великий Чарли Чаплин, отстаивая права «Великого немого») - это сочетание текста речи с динамической «иллюстрацией», призванной играть ведущую роль в киноформе, в «кинотексте». Ясно, что звуковая речь существенно отличается от зрительно воспринимаемого текста. Последний, понятно, не дает нам представлений о тембре и интонации речи героя (мы это «домысливаем» сами), о его внешности (в подробностях и своеобразии, которой нет в «словах»), о его мимике и жестике. Практически то же, но с еще большим эффектом «живого восприятия» мы должны признать и за искусством театра. Вполне ясно преимущество такого визуального и акустического воздействия перед возможностями чисто вербальных средств радиотекста. Интересно проследить, как совершенствовались на протяжении истории культуры коммуникативные возможности человека: невербально-фонационная сигнально-знаковая деятельность первобытного человека плюс его наскальные рисунки - звуковой язык плюс его плоскостные изображения - звуковой язык плюс письмо плюс рисунки и живопись, скульптура и театр (античных времен) - звуковой и письменно-печатный текст, изобразительное искусство, театр, скульптура и фотография (черно-белая) - все то же плюс цветная (вначале раскрашиваемая) фотография плюс черно-белое кино и радио - все то же плюс цветное кино и цветное телевидение - все то же плюс цветное стереоскопическое изображение (или голограммы). Последнее пока не вышло за рамки лабораторных экспериментов, но массовое внедрение уже близко. Что бросается в глаза в этом ряду? Прежде всего - совершенствование изобразительной техники при стабильности вербальных средств информации). Следовательно, для человека естественно увеличивать объем зрительной информации, ее ресурсы и возможности сравнительно с другими видами и средствами коммуникации.
Однако нельзя забывать, что «картинка», усваиваемая с легкостью и любимая детьми («мультики»), экономя мыслительные
49
усилия, тормозит не просто процесс обучения чтению, где надо «декодировать» текст, развивать собственное воображение для понимания его. Тормозится (без привычки к чтению) весь процесс развития ребенка, направляя его по пути «наименьшего сопротивления». Вместо личного знакомства с эталонами культуры давнего и недавнего прошлого, вместо их усвоения и подражания им наблюдается подражание «маскультуре» с его «шоу», «развлекаловкой» и потребительскими интересами низкого пошиба. Таким образом, проблематика иллюстрированного текста становится в конечном счете проблемой общесоциальной опасности: научно обоснованная и поэтому особо эффективная рек. лама (тех же «шоу», клипы всякого рода и пр.) оказываются на службе регрессивного движения.
Изобразительный ряд, сопровождающий письменный текст, нужно отличать от так называемых невербальных компонентов коммуникации, о которых у нас пойдет речь в следующем параграфе главы,
Несмотря на то, что еще Ч. Дарвин в середине девятнадцатого века написал специальную работу об эмоциях животных, обратив внимание на то, что формы их проявления у них и у нас весьма сходны (иначе бы люди не понимали, в каком «настроении» находятся животные, а животные - как настроен человек), — несмотря на это, почти полтора века спустя, лингвисты игнорировали эти факты как «не свои». Более того, не заинтересовались, как ни странно, лингвисты и тем, как в текстах описываются различные невербальные (т. е. неречевые) действия персонажей. Еще совсем недавно один из видных отечественных лингвистов опубликовал специальную работу, в которой говорилось, что неречевые действия коммуникантов (жесты, мимика и фонации типа междометий) проявляются в коммуникативных актах регулярно, но являются «паралингвистическими» («окололингвистическимим») объектами. А если «около», то лингвистам незачем особенно ими интересоваться: жесты и пр. не имеют ни грамматики, ни системы явных значений (как это имеет место у лексических единиц); из жестов и мимики не сконструируешь связного высказывания (предложения) и т. п.
В книге о своей жизни среди папуасов Н. Н. Миклухо-Маклай рассказывает, как он впервые вступил на берег Новой Гвинеи и
50
впервые встретился с молодым папуасом. Тот, конечно, не владел русским языком, а ученый не приступал к изучению папуасских языков. Тем не менее, оба немедленно представились друг другу: оба приложили руки к груди и назвали свои имена. Туй (так звали папуаса) встревоженно заговорил что-то (что русский, разумеется не мог понять), а затем представил выразительную пантомиму, которая сообщала: когда корабль, доставивший ученого, скроется из виду, люди из соседней деревни придут и убьют Маклая. Поэтому Маклаю надо спрятаться, и Туй ему в этом поможет. Так сама жизненная практика опровергает мнение о том, что невербальные средства выражения играют якобы только второстепенную роль, только «дополняют» (не могут заменить) вербальное сообщение. Как видим - смогли. И, как видим, эти невербальные средства общения не зависят от конкретных языков и являются, следовательно, универсальными. Но, может быть, описанная ситуация, будучи нетипичной, еще ни о чем «лингвистическом» не говорит? Может быть, НВКК (невербальные компоненты коммуникации) выполняют свои ограниченные функции только тогда, когда люди не владеют общим языком? Ответить на эти вопросы поможет реальный случай, происшедший во время одной из лекций. Лектор задал студентам вопрос: «На что обиделся Максим Максимович, когда после длительной разлуки вновь встретился с Печориным?» Ответ был таким: «Максим Максимович обиделся не «на что», а «на кого» (на Печорина), потому что «герой нашего времени» был с ним груб». Тогда лектор раздал студентам карточки с текстом из романа М. Ю. Лермонтова. В отрывке студенты прочитали:
- Как я рад, дорогой Максим Максимыч! Ну, как вы поживаете?... Еду в Персию - и дальше… Мне пора, Максим Максимыч... Скучал! ... Да, помню!... Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч ... Однако прощайте, мне пора ... я спешу ... Благодарю, что не забыли.... Ну, полно, полно! ... Неужели я не тот же?... Что делать?... Всякому своя дорога... Удастся ли еще встретиться - Бог знает... Что хотите! Прощайте!
«Дорогой», «как я рад», «благодарю, что не забыли»... Разве это обидные слова? Напротив! Но лермонтовский текст продолжается: «Мы простились довольно сухо. Добрый Максим Максимыч сделался упрямым, сварливым штабс-капитаном! И отчего?» Действительно: «И отчего?» Цитируем дальше: «Оттого, что Печорин в рассеянности или от другой причины протянул ему
51
(Максиму Максимычу) руку, когда тот хотел кинуться ему на шею!» Не совсем так. Точнее - совсем не так. В тексте романа Максим Максимыч говорит с кучером Печорина (от кучера и стало известно, что приехал его барин) очень эмоционально, даже хлопает его по плечу от радостного известия (не забудем, что Максим Максимыч - штабс-капитан, тоже «барин» для кучера!), уверен, что Печорин «сейчас прибежит», узнав, что он, Максим Максимыч, здесь. Но в напрасном ожиданий старик проводит бессонную ночь, а утром едва успевает подбежать к заложенной уже коляске, где сидит Печорин. «Старик едва мог дышать, пот градом катился с лица его, мокрые клочья седых волос, вырвавшись из-под шапки, приклеились ко лбу его ... он хотел кинуться на шею Печорину, но тот довольно холодно, хотя и с приветливой улыбкой, протянул ему руку. Штабс-капитан на минуту остолбенел, но потом жадно схватил его руку обеими руками; он еще не мог говорить». В немой сцене выделены неречевые действия, НВКК. Что, разве Печорин не понял состояние Максима Максимыча? Разве в ответ на горячие слова прежнего друга можно было «сидеть в коляске», «позволить кучеру подбирать вожжи» и отвечать, «произвольно зевнув»? Да и зачем «произвольно зевать»!? Ясно, что Печорину стало в тягость общение с «упрямым и сварливым» Максимом Максимовичем, потому-то «приветливая улыбка» {явно показная, машинальная, «из светской вежливости») так не согласуется с «холодно протянутой рукой» и со всеми Перечисленными выше НБКК Печорина, противопоставленными в тексте столь значительными проявлениями эмоций Максима Максимовича. Собственный коммуникативный опыт и гениальная наблюдательность Лермонтова позволили ему так достоверно и.точно изобразить конфликт характеров, а заодно -помимо воли автора-значение НВКК в процессе общения.