2
Гибкость внутреннего суверенитета как управленческий фактор предупреждения «цветной революции»
Бочаров А.В.
Цель. Статья нацелена на исследование различных аспектов взаимодействия феноменов государственного суверенитета и цветных революций.
Методология и методы. В ходе исследования применены аналитико-критические обобщения, возникающие вокруг понятий «государственный суверенитет» и «цветная революция», использован теоретический анализ эмпирической информации. Исходным эмпирическим материалом послужили два выступления Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева: 1) о реагировании на террористические события в Актобе в июне 2016 года; 2) о переходе к модернизации конституционного строя в январе 2017 года. Сопоставляя данные события с научными подходами к «цветным революциям» и феномену гибкого суверенитета, автор демонстрирует теоретически- и практически-значимую взаимосвязь исследуемых явлений.
Научная новизна. Выдвинута и подвергнута предварительной оценке авторская гипотеза, в соответствии с которой «цветные революции», широко известные по событиям «арабской весны» и в странах постсоветского пространства, могут быть предотвращены благодаря развитости внутреннего государственного суверенитета.
Выводы и область применения. Исходные положения и результаты исследования могут быть использованы для дальнейших теоретических изысканий, а также при разработке концепций органов власти в рассматриваемой сфере.
Ключевые слова: «цветные революции», гибкий суверенитет, государственный переворот, демократизация, конституционная реформа, парламентаризм.
арабская весна суверенитет цветная революция
Актуальным поводом для подготовки статьи послужило обращение Президента Республики Казахстан Н.А. Назарбаева 25 января 2017 года «по вопросам перераспределения полномочий между ветвями власти». Данный акт анонсировал начало принципиальной конституционной реформы в стране с целью «повышения эффективности системы управления». Триггером президентских инициатив объявлено то, что «мир сегодня меняется на глазах. Скорость и сложность общественных процессов нарастает… сегодня мы должны думать о том, как реагировать на глобальные и региональные вызовы, которые неизбежно поставит грядущая история перед нами». Заявлен курс на усиление роли парламента и правительства и на трансфер президентских компетенций в пользу этих институтов, «суть предлагаемой реформы состоит в серьезном перераспределении властных полномочий, демократизации политической системы в целом». Порядка 40 полномочий планируется делегировать законодательному органу (Мажилису) и кабинету министров, а партии, победившей на выборах, предоставить решающее влияние на формирование правительства. Более того, сам президент готов отказаться от привилегий «отменять либо приостанавливать действие актов Правительства и Премьер-Министра», принимать отставку правительства, от «возможности принятия президентских указов, имеющих силу закона» [1].
Для темы настоящей статьи целесообразно провести параллельную траекторию к политически-знаковым событиям июня 2016 года, когда глава казахстанского государства в обращении к нации подвел итоги нейтрализации «террористической атаки» в Актобе («террористический акт организован приверженцами радикальных псевдорелигиозных течений, инструкции они получили из-за рубежа»). В указанном публичном документе президент, обещая жесткую реакцию на проявления терроризма и экстремизма, сделал характерную ссылку на зарубежное вмешательство: «Мы все знаем, что так называемые «цветные революции» имеют различные методы и начинаются с надуманных митингов, убийств, стремления захватить власть. Эти признаки проявились и у нас» [2]. Заявление растиражировано в СМИ в контексте того, что верховная власть официально констатировала признаки цветной революции в Казахстане. А тот факт, что подавляющее большинство граждан страны исповедуют мусульманство, наделяло несостоявшийся революционный кризис «исламским компонентом» и связанными с ним дополнительными рисками эскалации агрессии [3].
Вышеназванные общенациональные акты Н.А. Назарбаева разделяют несколько месяцев - срок, в течение которого модифицирована реакция на внешние вызовы, адресованные суверенному Казахстану, теперь она подразумевает не только силовой (правоохранительный/военный) инструментарий. Эти эмпирические данные послужили отправной точкой для осторожного выдвижения гипотезы, согласно которой управленческие интенции по конституционному обновлению и плавному «дистрибутированию» компетенций между разными властными институтами, выражаемые в феномене повышения гибкости внутреннего государственного суверенитета, в конечном итоге способствуют росту адаптивной устойчивости политического режима к рискам цветных революций.
Изменчивая сущность понятий
В этой связи проблематика реагирования государства на реальные и потенциальные угрозы цветных революций нуждается в корректном переосмыслении теоретико-прикладного восприятия, с преодолением тенденциозности и узости «охранительного» («оградительного») подхода. Необходимое осознание многогранности современных форматов государственного суверенитета невозможно без раскрытия и ревизии базовых понятий рассматриваемой тематики. Исходное из них - дефиниция «цветная революция», вошедшая в устоявшийся лексикон современной политической науки и практики (автор настоящей работы, наряду со многими другими исследователями, далее использует данное словосочетание без кавычек в силу его общеупотребительной нарицательности, за исключением заголовка и фрагментов цитирования).
Color revolution - это и политтехнологическая концепция, и политико-дискурсивная стратегия, и широко употребляемый интернет-мем. Употребление понятия цветных революций сопряжено с явными оценочными коннотациями, что приводит к значительной содержательной неопределенности, когда единственным признаком «цветности» революции (государственного переворота) является умозрительное внешнее управление революционными событиями. Примитивно-политизированное толкование выглядит неуместным с позиций научного анализа, нарушает тематическую, предметную ограниченность как один из главных критериев исследования. Примером проявления указанного дисбаланса может служить, например, включение событий Февральской революции и (или) Октябрьской революции 1917 года в России в категорию цветных революций. Подобные отождествления если и допустимы, то, скорее, для художественного и публицистического оборота, нежели для научного дискурса.
Гомогенность российской политической системы обязывает учитывать идеологические установки властей, которые, в свою очередь, вносят первостепенный вклад в формирование «мировоззренческого ядра» в соответствующих положениях, артикулируемых научным сообществом как не нуждающиеся в доказательности. В официальной плоскости «инспирирование “цветных революций”» инкорпорировано в «деятельность…иностранных и международных неправительственных организаций… направленную на нарушение единства и территориальной целостности Российской Федерации, дестабилизацию внутриполитической и социальной ситуации» и включено в перечень «основных угроз государственной и общественной безопасности» в соответствии с действующей редакцией Стратегии национальной безопасности Российской Федерации [4, ст. 43]. Что касается академических подходов, то относительно емкая и релевантная по критериям классификация отношений российских элит к цветным революциям ранее предложена экспертом МГИМО А.А. Токаревым [5]. Он подразделяет два подхода к исследуемому феномену: охранительно-консервативный (цветные революции - коварное злодеяние Запада) и либеральный (они есть результат эндогенной демократизации). Охранительно-консервативное отношение свойственно российским правящим кругам и характеризуется существенными искажениями-упущениями. Среди них: непонимание различий между ненасильственными (которыми являются цветные революции) и трагическими кровавыми переворотами; преувеличение влияния Запада на внутриполитические процессы таких государств, как Грузия и Украина; игнорирование масштабных культурных, исторических и экономических конфликтов в странах, охваченных революционным протестом [6].
Стоит также отметить реалистичную позицию, которой придерживается доцент РАНХиГС Е.М. Шульман, взвешенно раскрывающая значение медиатизированной пропаганды в предупреждении общественного протеста как предполагаемого источника цветной революции в Российской Федерации: «Эта проблема для власти стоит на последнем месте, поскольку, несмотря на разговоры об оранжевых революциях и необходимости предотвращения их за бюджетный счет, массовых волнений она не очень боится, реалистично оценивая пассивность «телевизионного большинства» [7]. Свою позицию указанный исследователь развивает в доводах, согласно которым российский политический класс и бюрократия эксплуатируют миф о готовящихся посягательствах на разрушительные цветные революции в России и странах СНГ как антиамериканскую (в широком смысле - антизападную) идеологему, способствующую мобилизации населения против образа внешнего врага и оправдывающую репрессивный уклон законодательства (как инструментарий подавления любой альтернативной политической активности).
Цветные революции в научном дискурсе: оценочный дисбаланс
Исходя из обозначенных трендов, российские источники о цветных революциях, большей частью позиционирующиеся как научные, но на поверку «дрейфующие» в сторону публицистических и даже откровенно пропагандистских текстов, имеют ряд особенностей. Во-первых, им присуща высокая доля оценочных, эмоционально окрашенных суждений. Так, уже на уровне заголовков наблюдается повышенная частность упоминаний понятий «угроза», «противодействие», «борьба», «подрыв» и т.п. Во-вторых, характерен преобладающий тематический тренд на непременное «разоблачение» западных версий-теорий заговора и препарирование конспирологических конструкций. В-третьих, явление цветных революций, в основном, рассматривается статично, «близоруко», в дуальной картине мира «свои - чужие», без учета разнообразной и быстро меняющейся социокультурной и социально-экономической среды. Доминирует описательный нарратив, с изложением хронологии событий, действий и мнений их участников, нередко произвольно подбираемых под заранее заданную идеологию авторского изложения. В-четвертых, как результат, - воспроизводятся однообразные умозаключения на базе принимаемых на веру исходных положений и чрезвычайно широкого эмпирического материала, в котором к категории цветных революций оказываются отнесенными любые неординарные политические события, связанные не только с неожиданной сменой власти в той или иной стране, но и вообще со всякой заметной протестной активностью против правящих режимов.
Таким образом, игнорируется фундаментальный принцип научной этики - принцип организованного скептицизма в части критичности и самокритичности мышления. На исследовательском и прикладном политическом уровне изложенные тенденции могут иметь пагубные последствия в виде принятия безапелляционных решений об исключении «неудобных» фактов из сферы изучения и включении изоляционистских и репрессивных практик в элементы политической системы общества.
Цветные революции в теоретическом ракурсе противоречивы тем, что для одних исследователей они представляются следствием сугубо манипулятивных технологий, реализуемых акторами внешнего вмешательства в дела независимых государств; для других - источником прогресса неразвитых политических систем и находящихся под их управлением обществ и национальных экономик. Последние (во всяком случае, на постсоветском пространстве) заведомо находятся в меньшинстве, что предопределено давлением преобладающих идеологем и общей утратой доверия в линейное развитие социального миропорядка. Ценности гражданской самоорганизации и свободной идентификации гражданина с государством подменяются искусственным делением на «своих» и «чужих», «идеей исключительности собственного государства (нации, народа, религии, истории и т.д.)», «культивированием совершенства и безупречности», «убеждением в деградации творческих сил нации (государства, цивилизации) соперника» [8, с. 52].
Вместе с тем, при всем стремлении к строгой теоретизации рассматриваемого феномена практически невозможно обойти в исследовательском процессе оценочные суждения, в том числе крайне экспрессивные точки зрения, связанные с характеристикой цветных революций, что обусловлено спецификой зарождения и генезиса рассматриваемого феномена. Само понятие «цветная революция» происходит не из научных источников: «изначально это журналистское общее название для нескольких близких по времени народных протестов начала/середины 2000-х годов, получивших, по разным причинам, образные имена, связанные с цветом или цветком» [9].
Вместе с тем, для фундаментального осмысления рассматриваемого феномена целесообразно учитывать более широкий научный контекст постмодерна, поскольку возникновение явления цветных революций хронологически характерно именно для данной эпохи.
Наименьшая часть российских исследователей разделяет воззрения, согласно которым цветные революции есть, главным образом, эндогенное явление, порожденное отсталостью институциональной организации государства, общей неразвитостью политической системы общества, неадекватностью либо отсутствием каналов обратной связи, декоративностью демократических элементов и другими аналогичными факторами. Их антиподом является понятие «гибкий суверенитет», во взаимодействии с феноменом цветных революций рассматриваемое далее.