[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 11]
113
[CC BY 4.0] [НАУЧНЫЙ ДИАЛОГ. 2018. № 11]
113
УДК 811.161.1'282.2(470.42).398.2:94(47).084.8
Ульяновский государственный педагогический университет
имени И.Н. Ульянова
Жанровое своеобразие устных рассказов о голоде 1941--1945 годов
Матлин Михаил Гершонович
Устный рассказ как вербальная форма воплощения народного знания всегда был в центре внимания русской фольклористики. Показательно в этом отношении название данной области традиционной культуры в дореволюционной науке -- устная народная словесность (курсив мой. -- М. М. Г.). Несмотря на то, что далеко не все в ней в разные периоды определялось как факты фольклорной культуры, необходимость внимания к самым разнообразным формам устной словесности подчеркивалась крупнейшими русскими учеными. Так, например. В. Я. Пропп в статье «Жанровый состав русского фольклора», рассматривая такой жанр несказочной прозы, как сказ, писал: «Строго говоря, сказы не обладают некоторыми признаками фольклора: они не создают общенародных, широко распространенных вариантов. <…> Принадлежат ли такие рассказы к фольклору в собственном смысле слова или нет, фольклорист обязан их изучать» [Пропп, 1976, с. 52].
Как известно, именно жанр сказа был в центре внимания советской фольклористики с 1920-х до 1950-х годов [Комовская, 1941; Соколов, 1941; Бейсов, 1953]; с 1960-е годов стал использоваться более общий термин -- устный рассказ [Емельянов, 1960; Азбелев, 1964; Бараг, 1972; Аникин, 1972; Мишанич, 1989].
Именно тогда делаются попытки более строго определить жанр сказа, выделить другие жанры среди устной народной прозы и установить их отношение к фольклору, как это сделал, например, В. П. Аникин: «Сказ -- вообще устный рассказ о чём-либо примечательном в общественном или личном быту. <…> Сказ необходимо отделить от простого личного бытового рассказа или рассказа-воспоминания на общественные темы. Рассказы, в которых переданы личные воспоминания людей, получили в международной фольклористике наименование “меморатов”. Личное воспоминание, перешедшее в традицию, т. е. интересное другим рассказчикам, подвергнутое правке и изменениям с их стороны, и становится сказом» [Аникин, 1972, с. 11--12].
Устный рассказ как речевой жанр
Новый этап в изучении устного рассказа начался с выработки русской фольклористикой понимания фольклора как «явлений и фактов вербальной духовной культуры во всем их многообразии» [Путилов, 1994, с. 24], как совокупности «структур, интегрированных словом, речью, вне зависимости от того, с какими несловесными элементами они связаны» [Чистов, 1998, с. 303], как «особой формы устной речи», характеризуемой стереотипностью [Адоньева, 2004, с. 4]. Это привело к рассмотрению некоторых жанров фольклора с учетом специфики устной речи в целом и речевых жанров, в частности.
Наиболее глубоко теоретические аспекты устной речи были раскрыты Б. М. Гаспаровым в статье «Устная речь как семиотический объект» [Гаспаров, 1978]. Он выделил следующие ее сущностные признаки: «нелинейный» характер смысла устного высказывания, который «организуется произвольными перестановками блоков так, чтобы все полезные сопоставления смысловых частей (ассоциирование которых работает на формирование смысла целого) были получены» [Гаспаров, 1978, с. 81]; конститутивные признаки устной речи -- это «самостоятельный феномен», но не результат «ситуативной редукции “кодифицированной”, “правильной”, т. е. письменной речи» [Гаспаров, 1978, с. 103]; в сфере бытового общения, в которой доминирует устная речь, можно обнаружить «черты, репрезентирующие “мифологический” тип мышления. <…> В связи с этим бытовая сфера оказывается глубоко традиционной, с устойчивой передачей и постоянным репродуцированием все тех же постоянных схем поведения. Да и сама разговорная (т. е. обиходная устная) речь, как известно, в большой степени связана с повторением стандартных речевых блоков, употреблением различных клише» [Гаспаров, 1978, с. 102].
Что касается теории речевых жанров, то, как известно, в России ее основы были заложены М. М. Бахтиным. В статье «Проблема речевых жанров» он писал: «Каждое отдельное высказывание, конечно, индивидуально, но каждая сфера использования языка вырабатывает свои относительно устойчивые типы таких высказываний, которые мы и называем речевыми жанрами» [Бахтин, 1997, с. 159]. Отметив «богатство и разнообразие речевых жанров», он заострил внимание на необходимости при их изучении учитывать «очень существенное различие между первичными (простыми) и вторичными (сложными) речевыми жанрами (это не функциональное различие)» [Бахтин, 1997, с. 161].
К настоящему времени теория речевых жанров является «одним из наиболее актуальных и значимых направлений дискурсивной лингвистики» [Дементьев, 2010, с. 7]. Как показала Т. В. Шмелева, среди разных «подходов к проблеме речевых жанров, применяемых в современной отечественной русистике», наиболее соответствует идеям М. М. Бахтина «понимание речевого жанра как особой модели высказывания» [Шмелева, 1997, с. 88--98]. Ею же намечен «круг жанрообразующих признаков, необходимых и достаточных для опознания, характеристики, конструирования РЖ» [Шмелева, 1997, с. 88--98].
В системе речевых жанров существует и жанр «воспоминание», который А. Вежбицка охарактеризовала следующим образом: «ВОСПОМИНАНИЕ -- говорю то, что помню; говорю это, потому что хочу представить заново некоторые вещи, которые случились в моей жизни» [Вежбицка, 1997]. Указание на него сегодня достаточно часто встречается в статьях, например: «Речевой жанр автобиографического рассказа как фрагмент энциклопедии речевых жанров» [Волошина, 2012], «Речевой жанр воспоминания: структурные особенности текста» [Кормазина, 2013], «Современный сельский биографический нарратив: очерк Галины Анфёровой “Бабушка”» [Королёва и др., 2016] и др.
В списке речевых жанров, составленных В. В. Дементьевым, приведены среди прочих такие, которые одновременно являются и жанрами традиционного фольклора, например, «анекдот», «байки охотничьи», «песня авторская / бардовская» [Дементьев, 2010, с. 294, 295, 299] и др. К числу речевых жанров относят в научных исследованиях и такие жанры народной прозы, как быличка [Левкиевская, 2008], сказка [Герасимова, 1997]. И. С. Веселова в диссертационном исследовании «Жанры современного городского фольклора: повествовательные традиции» на примере городской стереотипной достоверной прозы показала, что устные рассказы этого типа отвечают «общепринятым критериям фольклорных текстов -- безавторства, повторяемости, стереотипности, вариативности» [Веселова, 2000, с. 10].
Таким образом, отдельные типы устных рассказов обладают как бы двойной жанровой природой -- с одной стороны, они речевые жанры, а с другой -- фольклорные, хотя для номинации порою используется только один термин, в приведенных примерах -- фольклорный.
Устный рассказ как жанр фольклора
Как было отмечено выше, в 1920-х -- 1930-х годах в анализе несказочной прозы на первое место выдвинулся жанр сказа. Его признаки и принадлежность к фольклору были обозначены в обобщающей статье Н. Д. Комовской «Современные сказы». «Сказ -- поэтическое произведение устного народного творчества о каком-либо событии или факте из реальной жизни -- создается и распространяется нередко самим участником или очевидцем события, иногда же, -- со слов его» [Комовская, 1941, с. 54]. Конкретные факты, лежащие в основе сказа, могут воплощаться как в развернутом повествовании, так и в сжатом, лаконичном изложении, а в сказах автобиографических или мемуарных отдельные эпизоды могут быть «как бы нанизаны один на другом в длинном повествовании и скреплены общей темой» [Комовская, 1941, с. 55]. Сказ позволяет считать жанром фольклора то, что он «подчиняется обычным законам бытования фольклора: он вариативен при известной устойчивости текста и композиции, многократно повторяем с сохранением принципа устной передачи, бытует в течение известного промежутка времени, имеет сходные черты при различных темах» [Комовская, 1941, с. 56].
Выдвинутые в этой статье критерии фольклорности станут в дальнейшем главными в решении вопроса о фольклорности / нефольклорности сказа, или устного рассказа.
Так, например, К. В. Чистов, вводя понятие разового текста как нефольклорного, имел ввиду такие «высказывания, которые произносятся в определенной ситуации и затем не повторяются» [Чистов, 2005, с. 159]. Фольклорное же произведение «предполагает усваивающую и санкционирующую его группу» [Богатырев, 1971, с. 372], и только благодаря этой группе «устный рассказ иногда только с течением времени, передаваясь из уст в уста, получает композиционную устойчивость, становится фольклорным произведением» [Бараг, 1972, с. 139]. В результате принятия произведения коллективом при многократной передаче рассказа рождаются варианты [Азбелев, 1964, с. 163].
Однако такой несколько формальный подход к вариативности, рассмотрение его в контексте только классического русского фольклора, сегодня представляется узким. На это указала И. С. Веселова, отметив, что «важен не масштаб распространения, а сам факт повторяемости (или возможности повторяемости) текста», в то время как оценка текста как разового часто «связана с точкой зрения собирателя: раз удалось записать только один вариант, значит он -- разовый» [Веселова, 2000, с. 11].
К. В. Чистов предостерег также от формального применения принципа субъективности / объективности для установления фольклорности / нефольклорности. Он писал, что «субъективность форм “слух-толк” и “сказ- воспоминание” совершенно не означает еще того, что они не фольклорны, а их лаконичность -- что они не художественны. Они могут быть индивидуальными проявлениями коллективной и художественной (образной) по своей природе системы представлений, выработанной определенной социальной средой» [Чистов, 1967, с. 22]. Этот вывод ученого подтверждают исследования И. С. Веселовой, которая показала, что устный рассказ «представляет собой вербальную форму трансляции общего знания» [Веселова], и С. Б. Адоньевой, отметившей, что «устная проза свидетельствует об устойчивости определенных жизненных норм», что «в этих текстах проявляются стереотипные формы жизни, но не стереотипные формы речи» [Адоньева, 2004, с. 17].
Приницпиально значимо в данном случае и утверждение И. А. Разумовой, что при анализе устной прозы необходимо учитывать такую форму вербального поведения, «при которой речевой фрагмент по тем или иным причинам выделяется из повседневного словесного континуума, воспринимается и воспроизводится в известной целостности» [Разумова, 2001, с. 184].
Важным в исследовании несказочной прозы стало обращение к типологии народной прозы К. Сидова. Именно поэтому появились в русской фольклористике такие жанровые номинации, как фабулат [Азбелев, 1993, с. 373--374], меморат [Азбелев, 1993, с. 138], хроникат [Азбелев, 1993, с. 434--435], было уточнено определение жанра сказа [Чистов, 1993, с. 309]. Однако следует учитывать мнение К. В. Чистова, который утверждал, что «Sagenbericht («слух и толк»), Memorat (сказ-воспоминание, рассказываемый от первого лица) и Fabulat (относительно устойчивый и вошедший в традицию сюжетный рассказ) <…> это не жанры, а способы передачи, т. е. три возможных коммуникативных варианта, использующиеся при определенных условиях для любой тематической группы» [Чистов, 1967, с. 20]. рассказ речевой жанр фольклористический
Устные рассказы о голоде 1941--1945 годов в контексте других произведений достоверной стереотипной прозы
Понятие стереотипной достоверной прозы, введенное И. С. Веселовой, на наш взгляд, наиболее точно очерчивает тот вид народной несказочной прозы, в контексте которой нужно рассматривать и устные рассказы о голоде.
Наметим предварительный круг таких видов. Прежде всего, это фронтовые мемораты о Великой Отечественной войне. Важной вехой в осмыслении этих устных рассказов стала публикации текстов и аналитических статей о них А. В. Гончаровой [Войны кровавые цветы; Гончарова, 1972; Гончарова, 1986] и М. П. Чередниковой [Моя война, 2015; Чередникова, 1992; Чередникова, 2015].
Эти и другие ученые единодушны в том, что военным меморатам присущи «устойчивые повествовательные мотивы» [Гончарова, 1972, с. 137], что «при субъективности рассказа о фронтовой жизни, при индивидуальности восприятия тех или иных событий, повторяемость ситуаций, связанных с военными действиями, объясняет устойчивость многих тем в нарративах ветеранов, воевавших на разных фронтах» [Чередникова, 2015, с. 12].
Близки устным рассказам о Великой Отечественной войне и рассказы о блокадном опыте, в которых, как показал И. Утехин, есть «доминирующие темы и идеи, с которыми связаны эпизоды рассказа и оценки и которые предлагают слушателю определенное осмысление рассказываемого» [Утехин, 2006, с. 328].
Такие же особенности характерны для устных рассказов военнопленных, что позволило Е. Н. Колесниченко выделить их в «поджанровую тематическую группу, объединенную типологией сюжетов и мотивов, в доминанте своей связанных с существованием в неволе» [Колесниченко, 2009, с. 245].
Но этими типами устные рассказы не исчерпываются. Современные исследования устного повествовательного дискурса, в том числе и фольклористические, выявляют большое разнообразие таких рассказов. И. А. Разумова, исследуя семейные исторические нарративы, открывает, что «в жанровом отношении этот свод относительно самостоятельных текстов, многие из которых функционируют в различных коммуникативных ситуациях (мемораты-новеллы, анекдоты, формульные характеристики, этиологические предания, афористические высказывания, аподиктические и гипотетические утверждения и др.)» [Разумова, 2001, с. 187].
Е. Е. Левкиевская, рассматривая функционирование былички в современном «бытовом узусе», отметила, что вследствие этого она «стала приближаться к тому типу бытового речевого жанра, который в городской среде связан с рассказами об опасных случаях из собственной жизни и жизни знакомых, ср., например, рассказы о попадании под машину, падении в шахту лифта, присутствии при пожаре, нападении преступников и т. д.» [Левкиевская, 2007, с. 511].