В Сенат поступило около 200 тысяч телеграмм с требованием голосовать против вступления в Международный суд. Эти телеграммы четко обозначили то, что сенаторы и так уже знали: американский народ настроен против любого вмешательства в европейские дела.
В итоге, когда 29 января дело дошло до голосования, 52 сенатора одобрили протоколы о вступлении в Международный суд, 36 проголосовали против вступления [43, p. 1125]. Не хватило семи голосов, чтобы были набраны необходимые по закону 2/3 в поддержку предложения. Администрация не могла скрыть своего разочарования: потенциальные агрессоры могли расценить это решение как позитивный фактор в их внешнеполитических прогнозах относительно участия США в европейских делах.
В Берлине внимательно следили за ходом обсуждения в Сенате, а после отклонения резолюции был сделан соответствующий вывод: традиционная политика невмешательства продолжается. Посольство США в Берлине подчеркивало, что в будущих европейских событиях «фактор США, всегда столь значимый в Германии, не будет учитываться» [16, p. 476].
Госдепартамент и Рузвельт рассматривали это поражение как некую поворотную точку во внешней политике Соединенных Штатов: им стало ясно, что общественные настроения на данный момент не допустят даже символического шага на пути вовлечения США в международные дела. После неудачи в вопросе о Международном суде Рузвельт считал, что для США стал неизбежен «период несотрудничества во всём», который будет длиться «весь следующий год или два» [27, p. 386].
1-3 февраля 1935 г. в Лондоне прошли очередные переговоры Англии и Франции, результатом которых стала обширная программа, предусматривавшая всеобщее разоружение, гарантию независимости Австрии, заключение Восточного пакта. Кроме того, Франция и Англия заявили о готовности признать право Германии на равноправие в вооружениях при условии вступления Германии в Лигу Наций, заключения Восточного и Дунайского пактов, заключения воздушной конвенции между Германией, Францией и Англией.
Д. Саймон обратился с просьбой к США поддержать публично эту декларацию, и 7 февраля Хэлл одобрил действия Саймона в личном послании [45, v. I, p. 192-193]. Спустя неделю правительство Германии предложило Великобритании провести переговоры в Берлине касательно этой программы.
Но 26 февраля 1935 г. кабинет министров Германии одобрил секретный указ о создании ВВС, и в связи с этим намечавшийся визит Д. Саймона был некоторое время нежелателен. Поводом отложить визит стала публикация 4 марта в Великобритании докладной записки в форме «Белой книги», представленной Лондонской палате общин по вопросу о национальной обороне. В ней особое внимание уделялось перевооружению Германии: «Это перевооружение, если продолжится в том же объеме, может создать ситуацию, при которой мир будет в опасности» [24, v. III, p. 979]. 5 марта стало известно о «болезни» Гитлера, и визит Саймона пришлось отложить.
А уже 9 марта 1935 г. Герман Геринг объявил о существовании ВВС Германии. Это было давно всем известно, поэтому не последовало ни одного протеста. Администрация Рузвельта также не выступила против легализации военной авиации Германии.
Возможно, такое легкое решение важной внешнеполитической задачи вдохновило Гитлера на ещё более открытое нарушение Версальских договоренностей.
Около полудня 14 марта 1935 г. Гитлер сообщил своему адъютанту Ф. Хоссбаху о своем намерении объявить о введении всеобщей воинской повинности [37, S. 95]. На тот момент об этом решении канцлера не знал ещё никто. МИД и руководство армии были информированы об этом днём позже. 15 марта кабинет министров одобрил решение Гитлера, причём только В. фон Бломберг выразил озабоченность реакцией великих держав.
16 марта 1935 г. Геббельс зачитал перед немецкими и иностранными корреспондентами «Закон о воссоздании вооруженных сил». Из закона следовало, что теперь «служба в вооруженных силах Германии производится на основе всеобщей обязательной воинской повинности», и германская армия мирного времени составит 12 корпусов или 36 дивизий общей численностью 550 тыс. человек [11, с. 265].
Додд спросил Шахта: что это означает? Тот ответил: это означает мир в Европе [7, с. 250]. Что это означало на практике? Одностороннее расторжение Германией военных статей Версальского договора. На этом первая фаза внешнеполитической программы Гитлера была завершена. Одновременно с введением всеобщей воинской повинности был восстановлен Генштаб сухопутных сил и открыта Военная академия.
Стоит отметить, что нацистское руководство изначально рассматривало введение всеобщей воинской повинности как создание важнейшей предпосылки для обретения внешнеполитической свободы действий.
Причиной такого шага называлось решение Франции о введении двухлетнего срока службы. Разумеется, это был только предлог. Нейрат поспешил отметить, что «публикация закона не означает, что Германия отказывается вести переговоры по вопросам вооружения, просто теперь они будут проходить на равной основе» [24, v. III, p. 1014].
Гитлер также стремился успокоить мировую общественность. В интервью, отвечая на вопрос, считает ли Германия себя связанной Версальским договором в части территориальных обязательств, Гитлер заявил: «Факт введения всеобщей воинской повинности в Германии касается только тех пунктов Версальского договора, которые, благодаря уклончивому отношению других государств к вопросам вооружений, в действительности уже давно потеряли свою силу» [3, д. 8, л. 94].
В первую очередь Гитлера волновала реакция Англии и Франции. Британская (18 марта) и французская (21 марта) ноты протеста его совершенно успокоили. Англичане, несмотря ни на что, хотели, чтобы визит Саймона состоялся в рамках ранее достигнутых договоренностей. Осуждение введения всеобщей воинской повинности Францией и (в апреле) Советом Лиги Наций не таило в себе угрозы для Гитлера: это были только слова.
Но на этот раз Германия нарушила и сепаратный мирный договор с США, подписанный 25 августа 1921 г.
В его первой статье подчеркивалось, что «США имеют все права и преимущества по Версальскому договору, несмотря на то, что он не был ратифицирован. Среди всего прочего это включает и пятый раздел Версальского договора, устанавливающий военные ограничения для Германии» [31]. Таким образом, чтобы освободить себя от военных статей договора, Германия должна была получить согласие не только союзников, но и США.
В первые дни американская сторона вела себя сдержанно. 18 марта посол Бельгии в Вашингтоне Э. де Линь попытался выяснить американскую позицию на этот счёт. Неофициально руководитель европейского отдела Госдепартамента Дж. Моффат ответил ему следующее: «США ни при каких обстоятельствах не хотят быть вовлечены в европейский конфликт» [45, v. II, p. 303].
20 марта Рузвельта попросили на пресс-конференции прокомментировать ситуацию с перевооружением Германии. Президент ответил: «Мы можем только придерживаться общих принципов политики “доброго соседа” и надеяться, что эти принципы получат свое распространение в Европе и посодействуют мирному решению таких важных проблем как сокращение вооружений» [27, p. 447].
Посол Германии в США Г. Лютер сообщал в МИД: «По конфиденциальной информации правительство
США пока решило не предпринимать никаких шагов… В Конгрессе присутствуют определенные колебания в сторону того, что шаг Германии был оправдан» [24, v. III, p. 1027].
В Госдепартаменте считали, что США следует послать Германии ноту протеста, совершенно другими были настроения в Конгрессе и Белом доме. У. Филлипс вспоминал: «Мы провели много времени, обсуждая и составляя проект ноты Германии, но президент был на тот момент против вовлечения в европейскую ситуацию» [42, p. 165]. Госдепартамент в итоге подготовил умеренную ноту протеста, но и ее не послали. Рузвельт позднее заявил, что «США в настоящее время предпочитают не вмешиваться в европейские дела, а нота протеста была бы таким вмешательством» [13, с. 31].
22 марта Хэлл определил официальную позицию Вашингтона, отметив, что «администрация обеспокоена тенденцией игнорировать дух и букву существующих договоров». Госсекретарь выразил надежду, что «усилия европейских держав, направленные на то, чтобы снизить возникшее напряжение, будут успешными для достижения общего умиротворения» [45, v. II, p. 311]. В этом заявлении Хэлл откровенно избегал любого прямого осуждения действий правительства Германии. Официального осуждения введения всеобщей воинской повинности со стороны США так и не последовало.
Введение Германией всеобщей воинской повинности не осталось незамеченным в Соединенных Штатах. Г. Лютер писал в МИД о том, что «общественное мнение США переключает внимание на события в Европе, и фактором беспокойства, прежде всего, является Германия» [17, B. IV, S. 24]. В это время в США уже полным ходом шла разработка законодательства о нейтралитете, первые варианты которого появились еще в 1934 г. 19 марта прошла встреча Рузвельта с комиссией Дж. Ная, на которой президент попросил членов комиссии разработать проект законодательства о нейтралитете. Можно предположить, что именно введение всеобщей воинской повинности в Германии побудило президента более серьезно отнестись к проблеме данного законодательства.
Обеспокоенность президента действиями Гитлера ярко проявилась в его концепции блокады Германии, изложенной в письме полковнику Е. Хаузу 10 апреля 1935 г., накануне конференции в Стрезе. Англия, Франция и Италия собирались обсудить в Стрезе возможность применения санкций в отношении Германии. Рузвельт писал Хаузу: «Если Франция, Италия, Великобритания и страны “Малой Антанты” решат действовать, лучше не вторгаться в Германию, а осуществить полную блокаду всех ее границ... Если бы мы сочли блокаду эффективной, то немедленно признали бы ее. Это не бойкот и не экономические санкции, но эффект будет тот же. И не понадобится одобрение Конгресса. Я высказываю такое предложение, потому что до меня доходят слухи о том, что нечто подобное будет обсуждаться в Стрезе…» [36, p. 135].
Стоит отметить, что эта схема не учитывала как существующие дипломатические связи (пакт Германии и Польши), так и растущие изоляционистские настроения в США. Так или иначе, бездействие государств на конференции в Стрезе быстро развенчало надежды Рузвельта на коллективные действия в отношении Германии. 16 апреля 1935 г. он написал Додду: «Я чувствую себя абсолютно неспособным предпринять чтолибо для укрепления мира ни сейчас, ни в будущем» [28, p. 475].
Итак, уже в марте 1935 г. Германия выполнила важнейшую внешнеполитическую задачу: введение всеобщей воинской повинности и ликвидация в одностороннем порядке военных статей Версальского договора были значимым достижением первых лет правления Гитлера. Политика «мнимого миролюбия», наглядным примером которой является германо-польская декларация о мирном разрешении споров и неприменении силы, на практике доказала свою эффективность: в случае нарушения Германией международных норм западные державы не заходили дальше формальных протестов. Это и было нужно Гитлеру.
Целью Германии в ее политике по отношению к США было сохранить невмешательство Соединенных Штатов в ход европейских событий. На данном этапе это удалось. Перевооружение Германии, введение всеобщей воинской повинности, напряженная обстановка в Европе - всё это не могло не сказываться на настроениях американского общества.
В 1933-1935 гг. стремление общественности дистанцироваться от европейских проблем, не участвовать в решении не касающихся США вопросов проявлялось всё чаще и постепенно начинало оказывать прямое влияние на политику администрации. Поражение Рузвельта в вопросе о вступлении США в Международный суд, разработка законодательства о нейтралитете служат тому примером. В Конгрессе изоляционисты иногда занимали откровенно прогерманскую позицию: в частности, они считали введение всеобщей воинской повинности в Германии правомерной акцией.
Но была заметна и другая тенденция - рост обеспокоенности по поводу односторонних действий Германии. Рузвельт, Хэлл и все заинтересованные лица в Госдепартаменте были полностью информированы о ходе перевооружения. Официальная нота протеста США в связи с нарушением мирного договора 1921 г. не была послана в Берлин, но Рузвельт всерьез рассматривал возможность присоединения США к коллективным санкциям.
Тем не менее, хотя в речах Рузвельта, Хэлла и других «интернационалистов» нередко проскальзывало опасение в связи с действиями Гитлера, хотя они были встревожены тем, что американские компании поставляли в Германию военную технику и вооружения, реальных мер против Германии администрация не предпринимала: нельзя было не учитывать изоляционистские настроения американского общественного мнения. На данном этапе изоляционизм оказался сильнее.
Рост изоляционизма в США и разработку законодательства о нейтралитете в Германии восприняли как доказательство того, что на данный момент можно не придавать серьезного значения «фактору США» при проведении своей внешней политики.
Хотелось бы отметить, что США, и тем более Великобритании и Франции, необходимо было корректировать свою политику в отношении Германии уже после введения всеобщей воинской повинности, одностороннего пересмотра ею военных статей Версальского договора. Уже в 1935 г. стало ясно, что формальные протесты не остановят Гитлера, не помешают ему нарушить международные нормы.
Конечно, не стоит забывать, что США, в отличие от Франции и Великобритании, не подписали Версальский договор и не взяли на себя обязательств по сохранению послевоенного статус-кво в Европе. Но Соединенные Штаты подписали сепаратный договор с Германией, который был основан на принципах Версальских договоренностей и позволили Гитлеру нарушить его постановления. Исходя из этого, можно сделать вывод: уже в 1933-1935 гг. начала постепенно складываться политика США в отношении Германии -- политика уступок и нейтралитета, которая мало чем отличалась в будущем от политики «умиротворения» Великобритании и Франции.