2
1
Факторы изменения монастырских ландшафтов в синодальный период (на примере Среднего Урала)
Введение
Термин «монастырские ландшафты» стал активно использоваться с конца хх века как обозначение одного из типов культурных ландшафтов. В настоящее время еще нет единого понятийного поля для исторического изучения монастырских ландшафтов, существует несколько подходов к их толкованию [Нечаева, 2011]. Наименее проработанными остаются вопросы о соотношении локального, регионального, странового, конфессионального уровней ландшафтов, системообразующих связей в рамках отдельных уровней монастырских ландшафтов. При всем разнообразии подходов общим является их понимание как системного объекта, имеющего свои пространственные выражения. По нашему мнению, монастырский ландшафт -- это образ жизни монашеского сообщества, имеющий символические ландшафтные образы. При ланд шафтном подходе к истории монастырей должна изучаться пространственная организации их деятельности.
Не имея возможности в рамках небольшой статьи проанализировать все факторы изменения пространственной организации, остановимся на факторах изменения пространственного размещения монастырей на примере Среднего Урала.
1. «Скитков пустынных монахом строити не попускати»
В синодальный период произошли кардинальные перемены в численности, составе, экономическом обеспечении и даже образе жизни монашествующих.
В Прибавлении к Духовному Регламенту 1722 года -- том документе, где и была изложена основная программа реформ относительно монашества, -- несколько положений непосредственно определяли пространственное размещение обителей.
Решительная позиция была заявлена относительно небольших монастырей, существовавших в отдаленных малонаселенных местах: Скитков пустынных монахом строити не попускати. Ибо сие мнози делают свободного ради жития, чтоб от всякой власти и надсмотрения удален жити возмогл, по своей воли, и дабы на новоустрояемый скит собирал деньги и теми корыстовался». Впрочем, этот запрет обосновывался прежде всего заботами о духовном состоянии насельников: Да и лишает себе таковый великия пользы душевныя: не имеет у кого вопросить совета духовного, решения сомнительных помыслов и падежей совести, не видит образа подвигов монашеских. Что же, когда постигнет его в таком уединении час смертный? Кто послужит ему в болезни? Кто утешит, наставит и утвердит его против страха отчаятельного? Заранее полемизируя со сторонниками сложившихся традиций устроения монастырей в уединенных местах для ведения отшельнической жизни, авторы Прибавления (Феофан Прокопович и Петр I) отмечали, что пример отцов Церкви -- основоположников христианского монашества Павла Фивейского, Антония Великого, Макария Египетского и других -- доступен для духовного примера не каждому, ибо они были мужие добре в Богословии Христианстей обученнии и великого рассуждения и искусства … А человеку невежливому таковое житие опасно есть, и душепагубному бедствию подлежащее. Упомянули и про географический фактор: К тому ж пустыням прямым быть в России, холодного ради воздуха, невозможно. Ибо в Палестине, в пустынях, и в прочих теплых странах есть довольно плодов, чем питаться, и тако может весьма от миру отлучиться: зде же без пашни, рыбы, огородов пробыть невозможно, что тайно и уединенно быть не может [ПСЗ-1, т. VI, № 4022. О монастырях, п. 44]. Впрочем, исследователи уже отмечали, что тезис о холодном климате, препятствующем отшельнической жизни, явно противоречит истории создания православных монастырей на Русском Севере, где было немало примеров истинно подвижнической иноческой жизни [Ивановский, 1905, с. 83].
Из приведенного выше обоснования, что в условиях России только сложившееся многопрофильное хозяйство, недостижимое для отшельников, может стать основой для уединенной от мира монашеской жизни, вытекало и следующее положение: запрет малобратственных монастырей и требование сводити во едину обитель … ради лучшего благоговения. Авторы документа считали, что оптимальное количество насельников -- не менее тридцати, полагая, что такая численность позволит общине пропитаться, и то по самой нужде, понеже малым братством повседневную Божественную службу и общежительство, яко же подобает, отправляти невозможно [ПСЗ-1, т. VI. № 4022. О монастырях, п. 45].
При этом авторы Прибавления считали, что объединение малобратственных монастырей с более крупными приведет и к немалой экономической выгоде, поскольку при общежительных порядках (а они также предписывались), никто не сможет самовольно разбазаривать монастырское имущество. И тако греха и излишния утраты избегнем, и вместо десяти братий питатися могут тридесять [Там же. О монахах, п. 26].
Прибавление к Духовному Регламенту в этом вопросе продолжало серию нормативных актов, издававшихся еще во второй половине XVII века, стремившихся соединять малобратственные монастыри в более крупные [Ивановский, 1905. с. 82].
Ненужной практикой авторы документа считали и службу белого духовенства в монастырских церквях -- для «затворения» монашеской жизни следовало оставить в качестве монастырских только действительно необходимые для общины храмы и в них служить иеромонахам и иеродиаконам, а остальные храмы превратить в приходские и наделить их из монастырских земель участками для обеспечения приходского духовенства. Такая же судьба должна была постигнуть и храмы «скитков», откуда братия будет сведена в более крупные обители. Авторы считали, что в монастыре должно быть не более трех храмов -- соборный, трапезный и больничный, -- но зато в каждом из них должна быть ежедневная служба, и тогда будут от множайшего братства и служение и общее житие и всякое монастырское благообразие, а приумноженное слиянием владений монастырское хозяйство принесет во всех потребах вящшее во всем изобилие [ПСЗ-1, т. VI, № 4022. О монастырях, п. 45].
Слияние малобратственных монастырей с более крупными должно было иметь и общественно-полезные последствия: процветающее монастырское хозяйство, в котором обретается многое за потребами довольство, могло бы обеспечить странноприимницы или лазареты, которые полагалось устроить при монастырях, где бы можно было престарелых и здравия весьма лишенных, кормитися собою немогущих и промышленников о себе неимущих … в славу Божию потребами покоить. Этими недееспособными лицами должны были стать прежде всего воины, потерявшие здоровье на государственной службе, а сами благотворительные заведения требовалось устроить по образцу описан ного в Морском Регламенте благотворительного учреждения [Там же, п. 46]. Прибавление к Духовному Регламенту требовало излишних построек в монастырях не затевать, а имеющиеся средства употреблять на странноприимницы, поскольку таковое дело пред Богом многоприятнее будет [Там же, п. 47].
В целом слияние монастырей в более крупные ни одной заявленной цели не достигло. В Синоде оказалось недостаточно достоверной информации, чтобы обоснованно выявить малобратственные монастыри, для которых слияние стало бы благом. О том, сколь подчас была эфемерна информация, свидетельствует, например, подготовленная в Синоде в 1724--1726 годах сводная документация о владениях монастырей, в которой данные по монастырям Вятской епархии приводились на 1678 год. По этой ведомости значилось, что за крупнейшим на Западном Урале Пыскорским Преображенским монастырем «вотчин нет», и поэтому ему далее монастырем быть «несуразно», и его следует преобразовать в приходскую церковь. Такую же судьбу готовили и Чердынскому Богословскому монастырю [РГИА, ф. 796, оп. 5, ед. хр. 566, л. 26 об. 27]. Однако это предложение на практике реализовано не было, а в многочисленных вотчинах Пыскорского монастыря сохранились и пустыни, которые вполне подходили под определение малобратственных, существовавшие вплоть до введения штатов монастырей 1764 года.
Опыт слияния малобратственных монастырей с большими, как свидетельствует ряд дел, сохранившихся в архиве Синода [Описание…, т. VI], привел во многих случаях не к экономическому росту и качественному укреплению состава братии, а наоборот, к разорению владений бывших маловотчинных монастырей и конфликтам среди насельников соединенной общины. Правительство тоже было разочаровано ходом преобразований: вместо процветающих крупных монастырей, где можно было бы устроить богадельни и лазареты для государственных нужд, результатом слияния стала несбалансированная монастырская экономика и конфликтная братия. В 1726--1727 годах был издан ряд указов [ПСПиР, т. V, № 1767, 1772, 1786, 1787, 1907], предписывавших из таких соединенных монастырей, если они оказались слишком велики и малоэффективны, вернуть прежние малобратственные общины (особенно если они не были положены в штат), на свои места, а из особо больших монастырей еще и часть братии основного монастыря отправить по пустыням. Обосновывалось это решение сугубо экономическими обстоятельствами.
Итак, попытка укрупнения монастырей путем их консолидации в целом не удалась. Малодейственными были и предписания о том, чтобы монастыри не затевали неоправданно больших построек, а лучше бы тратили деньги на благотворительность.
Самый яркий пример этому -- история с переездом Пыскорского Преображенского монастыря сначала на Лысьву в 1755--1756 годах, потом в Соликамск в 1775 году и, наконец, в Пермь в 1781--1794 годах. Настоятель Иуст, сочтя постройки в Пыскоре недостаточно крепкими, а место, где расположена обитель, чреватым оползнем, решил построить новый комплекс на реке Лысьве. Подробности мотивации такого решения до сих пор не поддаются логичному объяснению: в то время как по всей стране шло кардинальное сокращение численности монашествующих, он затеял строительство жилых корпусов на 174 кельи, хотя наличная численность была намного меньше (в 1747 году, например, в монастыре было всего 23 монаха) [ГАКО, ф. 237, оп. 74, ед. хр. 131, л. 8]. В результате целого ряда строительных просчетов, хозяйственных неурядиц, Иуст сделал монастырь пуст: новые постройки рушились, старые разобрали, монастырь потерпел огромные убытки [Словцов, 1869; Головчанский и др., 2005, с. 164--168]. Впоследствии, когда архимандрит Иуст оказался под синодальным следствием, среди многих обвинений ему было предъявлено и то, что он разорил монастырь этим переездом, не согласованным с Синодом [РГИА, ф. 796, оп. 43, ед. хр. 139, 140].
2. Монастыри без согласия Синода не строить
Второй существенной для изменения пространственной организации монастырей нормой стало положение Прибавления 1722 года, запрещающее без ведения Синода строить впредь монастыри -- как мужские, так и женские [ПСЗ-1, т. VI, № 4022. О монастырях, п. 48]. Это противоречило сложившейся практике основания монастырей по личной инициативе лиц, желавших иноческой жизни, и ставило процесс организации монастырей под церковно-государственный контроль, причем на самом высоком уровне, поскольку Синод не осмелился бы разрешить устройство монастыря вопреки действующему законодательству. Еще до издания Приложения, в конце XVII века были указы Петра I, запрещавшие в отдельных регионах устройство новых монастырей без Высочайшего разрешения, поскольку и имевшихся, по его мнению, было достаточно [ПСЗ-1, т. III, № 1629].
На Среднем Урале, например, на всем протяжении XVIII века не было создано ни одного монастыря (только в самом конце столетия в Екатеринбурге возникла небольшая женская община, которая в 1809 году получила статус монастыря). Но это стало следствием не столько предписания не строить новые монастыри, сколько жесткого контроля за соблюдением социальных ограничений на постриг в монашество, введенных также Прибавлением к Духовному Регламенту 1722 года [см.: Титлинов, 1905, с. 277--306; Нечаева, 2012, с. 28--50]. После повсеместных следствий 30-х годов о постриженных из «неуказных чинов», их массового расстрижения и установления огромных штрафов (500 рублей за человека) для архиереев, которые разрешили бы такой постриг, основной канал пополнения российского монашества из крестьянства был закрыт, и началось кардинальное уменьшение состава насельников даже в существующих монастырях. В условиях, когда не хватало иеромонахов и иеродиаконов для службы в монастырских церквах, простых монахов для управления хозяйственными делами в вотчинах (а у некоторых монастырей были вотчины, вполне сопостави мые по своим размерам с современными районами, например, у Далматовского Успенского и Пыскорского Преображенского на Среднем Урале), вопрос об основании новых монастырей просто потерял актуальность.
3. «Монастыри женские затворить»
Существенное значения для изменения пространственной организации монастырей могли бы иметь положения Прибавления о «затворении» женских монастырей. Документ запрещал монахиням покидать обитель, за исключением игумении и одной-двух сестер по ее избранию, и то по крайней монастырской нужде. Запрещалось посещение женских монастырей мирянами, за исключением «благословных времен, якоже литургии святой, или благословных лиц, якоже духовника для нужды больным». Этому «затворению» должна была способствовать и архитектура монастырских храмов: в надвратных монастырских церквах, куда требовалось перенести наиболее чтимые монастырские святыни, должно было быть два входа -- одно «крыльцо» на улицу для мирян, а другие двери -- в игуменские покои, откуда только и можно было бы пройти на территорию монастыря, и пресечения ради подозрительства никому, как мирским, так и монахом, по кельям ходить никогда не попущать, но весьма то жестоко запретить [ПСЗ-1, т. VI, № 4022. О монахинях, п. 37]. Внутри церкви монахини также должны были стоять отдельно от мирян -- в трапезе, а клирошанки -- на хорах [Там же, п. 41].
Однако на материалах Среднего Урала не удается увидеть исполнение этого предписания: ни в сохранившихся архитектурных комплексах, ни в описаниях утраченных построек женских монастырей нет упоминаний о надвратных церквах, к которым относились эти предписания. Обычно в уральских женских обителях была одна церковь -- на территории, внутри стен монастыря.
Стремление «затворить» женские монастыри проявлялось и требованиях «развести» мужские и женские монастыри, которые в начальный период своего существования иногда располагались на одной территории. На Среднем Урале, например, в ограде Невьянского мужского Богоявленского монастыря жила и женская община [ГАШ, ф. 224, оп. 1, ед. хр. 86, л. 2--15 об.]*, у стен Далматовского мужского монастыря существовал женский Введенский монастырь.
Основанный в 1680 году Далматовский Введенский женский монастырь поначалу располагался в 64 метрах к юго-востоку от мужского. После случившегося 20 сентября 1742 года в обоих монастырях пожара женскую обитель собирались перевести на другое место, в 427 метрах от мужского монастыря. Но пока шла заготовка стройматериалов, митрополит Тобольский Антоний решил сам осмотреть место для будущего монастыря, а насельниц временно перевести в хозяйственный центр вотчин Далматовского Успенского монастыря -- Верхтеченское поселье, в 48 километрах от мужского монастыря, для отвращения всякого подозрения. 12 октября 1743 года сестры уехали в поселье. Однако устроенные для них кельи скоро обветшали и настоятель Успенского монастыря Иакинф предложил перевести их на новое место, на берегу реки Течи, в 6,4 километрах от мужского монастыря. Архимандрит Иакинф предложил отстроить монастырь в камне. Но водоворот событий («дубинщина», секуляризация 1764 года) не позволил осуществиться этим замыслам [Плотников, 1906, с. 86--87]: по указу 12 августа 1764 года (указ о секуляризации монастырских вотчин) Введенский монастырь подлежал закрытию.
Пример Введенского монастыря показывает, что о желательности устроения женской обители в отдалении от мужского епархиальные власти помнили, но исполнение этого происходило только в связи с неизбежными строительными работами, а не сразу по получении указов. Сам же обычай устраивать мужские и женские монастыри в одном населенном пункте на противоположных концах являлся давней традицией и просматривается в архитектуре многих старинных русских городов (на Среднем Урале именно по такому принципу изначально были устроены верхотурские и соликамские монастыри, но там женские монастыри не были приписными к мужским). Такое расположение создавало и дополнительные узлы сакральной защиты города.