Главным свидетельством просвещенческой продвинутости Екатерины II, как правило, называется созыв ею в 1767 г. комиссии по обсуждению нового Уложения и прилагаемый к этой акции «Наказ», документ правовой направленности, воплотивший достижения современной философско-политической мысли Европы. В основу «Наказа» легли заимствования из «Духа законов» Монтескьё, а также переложения статей Д. Дидро и Д'Аламбера из Энциклопедии. В то время политико-практический аспект произведений просветителей не стал еще очевиден, как это произойдет после событий Французской революции 1789 г. Сочинения современных философов для Екатерины представляли собой именно сочинения философов, умозрительные концепции. Екатерина II как раз и попыталась проводить реальную политику в соответствии с отдельными идеями просветительской доктрины. По всей видимости, именно идея Монтескьё о преимуществах участия народа в управлении повлияла на решение Екатерины II созвать представителей всех неподатных сословий для составления проекта нового Уложения. Впервые власть привлекла общество к сотрудничеству в области законодательства и заявила, что желает знать о его проблемах из первых рук. Не скоро Романовы рискнут повторить этот опыт. По сути это было развертывание петровского требования служения государству, но императрица Екатерина II впервые дала свободу общественной инициативе. В результате общество приобрело бесценный опыт социальной активности, необходимое условие формирования гражданского общества. Без понимания того, что от любого человека что-то реально зависит, невозможно было бы и все декабристское движение. В заслугу Екатерине II справедливо ставится «укрепление гражданского начала как в обществе, так и в системе управления» [Мадариага, 2002, с. 931]. Вопрос только в том, в каком качественно обществе предпринимались попытки «укрепления гражданского начала»?
В истории России есть два человека, которых равно были готовы принять в число своих и либералы, и большевики и которых В.В. Зеньковский совершенно справедливо отнес к первым русским гуманистам. Показательно, что Н.И. Новиков призывал к человечности, основываясь на принципах христианства, а А.Н. Радищев осознанно исходил из демократических принципов Просвещения. Эти писатели восприняли призыв императрицы к образованию «новой породы людей», пытались воплотить в жизнь, донести до сознания идеи внесословного гуманизма и общественного служения, и именно императрицей они были репрессированы с особой жестокостью. История деятельности Новикова и Радищева это показатель того, что общественное сознание эпохи Екатерины II еще не было готово к пониманию значимости и самоценности человека. К этому главному достижению европейской культуры Европа шла долго в упорной борьбе и в невероятных страданиях, так что в конце концов антропоцентризм стал центральной идей Просвещения. Он не мог быть в том же виде перенесен в русский социально-культурный контекст и тем более освоен в полном объеме. Однако главное следствие состоит в том, что единицы его услышали, и с этих пор гуманистический взгляд на человека задал направление русской общественной мысли.
В этом месте, а именно в гуманистическом взгляде на человека, находится точка бифуркации: Екатерина II, лучше, чем кто-либо, освоившая весь комплекс просвещенческих идей, возможно, в силу самодержавного инстинкта, не оказалась способной включиться в этот гуманистический контекст. В ранних заметках Екатерины есть запись: «Противно христианской вере и справедливости делать невольниками людей (они все рождаются свободными)» [Екатерина II, 2010, с. 40]. Это смешение «христианских добродетелей с учением естественного права о том, что все люди от природы равны и свободны» [Зеньковский, 1991, с. 96, прим. 27] было довольно типично для последней трети XVIII в. Императрица не раз высказывалась в подобном христианском духе или в сугубо прагматическом о преимуществах свободного труда, личной свободы крестьянина и частной собственности, но издавала указы в основном одной направленности усиления экономической и юридической зависимости крестьян от помещиков. Забавными кажутся планы Екатерины по освобождению крестьян на фоне реально варварских указов, к которым ее особенно никто и не принуждал. Например, она предлагала освобождать крестьян при продаже имения или объявлять свободными всех сирот Воспитательного дома, но на деле именно в разгар просветительской риторики в 1765 г. Сенат издал указ, по которому помещики получили право ссылать крестьян на каторгу, а в 1767 г. последовал другой, столь же известный сенатский указ, запрещавший крестьянам под угрозой ссылки в Сибирь жаловаться на помещиков. Понятно, что попытки как-то облегчить проявления крепостного права при обсуждении Уложения встретили недовольство поместного дворянства, но просвещенная императрица и пик крепостнической политики? На самом деле, противоречие окажется мнимым, если рассмотреть его как проблему адекватности восприятия инокультурных смыслов. Понимание человека, его природы, аксиологии в секулярной культуре послепетровской России было в значительной мере книжным по происхождению и элитарным по охвату. Однако именно в этой западно-книжной стилистике формировался социально-политический дискурс, в котором содержание как бы обманывалось формой. Екатерина II принимала как принципы христианского равенства, так и соглашалась с идеями естественного равенства, но ее реальные шаги свидетельствовали о том, что она совершенно не способна была воспринять демократический смысл философии Просвещения. В начале 1789 г. она напишет швейцарскому философу и писателю И.Г. Циммерману: «Я уважала философию потому что в душе моей всегда была отменною республиканкою; признаюсь, что такое расположение души с моею неограниченною властию покажется, может быть, чудным противоречием; однако ж в России никто не скажет, чтоб я власть свою во зло употребляла» [Екатерина II, 2010, с. 820]. Ценнейшее признание, свидетельство того, что по сути философия для Екатерины не обладала независимым аксиологическим статусом, она снизошла до нее как до инструмента в политике.
При Екатерине II Россия сделала качественный рывок в своем культурном развитии. В это время на фоне повсеместной риторики этического свойства, отражавшей процесс глобальной морализации общественной жизни, лидерство получили гуманистические принципы, понятия чести и достоинства человека, что отражает огромную работу, проделанную обществом по своему совершенствованию. Екатерина II напрямую связала культурный уровень общества с его нравами. Она уловила главную идею этики Нового времени, исходящую из признания зависимости интересов общества от морального совершенствования личности. Рационализму Екатерины II соответствовало понимание того, что невысокие нравственные критерии снижают эффективность мер по совершенствованию общества, что управлять государством и совершенствовать социально-правовую сферы легче с образованными, хорошо воспитанными людьми. Только в этом случае становится возможен диалог с обществом. Поэтому первые шаги Екатерины были связаны с мерами по улучшению нравов общества и воспитанию новой породы людей. Признавая решающую роль воспитания, она воплощала основной принцип идеологии Просвещения. В концепции совершенствования человека решающую роль играла идея права человека на счастье.
Здесь мы можем наблюдать очередную коллизию несовпадения. Личная жизнь императрицы есть иллюстрация фундаментального этического конфликта между стремлением к личному счастью и необходимостью следовать нормам общественной морали. Подобное противоречие проявляется тем ярче, если вся власть в государстве принадлежит женщине, правление которой к тому же пришлось на смену эпох. И здесь фактор философии становится системообразующим. Философия как синоним рациональности стала идейным обоснованием и одновременно оправданием новой морали. Заявленная императрицей идейная сопричастность Просвещению как бы оправдывала «новую мораль», низводившую общепринятые нормы до уровня пережитков. Императрица не раз говорила о том, что человек создан для счастья. Она полностью восприняла просветительскую идею естественности стремления к счастью, во всяком случае она явно была выше предрассудков. «Эта идея права на счастье не в загробном мире, а на земле разительно отличает французскую идеологию эпохи Просвещения» [Французское Просвещение, 1989, с. 4].
Возможно, императрица предполагала, что подробности ее частной жизни не выйдут за стены Зимнего дворца, однако такого рода новости растекались мгновенно, в народном сознании приобретая еще и утрированные, мифологические черты. Так, в Пугачевских прокламациях Екатерина II называлась «царицей-шлюхой», что в патриархальном сознании обосновывалось уже только тем, что императрица была не замужем; а в начале XIX в. среди раскольников бытовала легенда, будто Екатерина II была матерью Наполеона [Андреев, 1870, с. 277]. Императрица в глазах подданных была наделена высшей властью от Бога, следовательно, выбор Екатерины II невозможно было квалифицировать как частный случай. В силу занимаемого положения ее личная жизнь не могла не стать для многих примером для подражания, но предложенный ею вариант оказался довольно-таки спорным. Императрица вела себя как независимый от общественного мнения самодержец, и вопросы бы не возникали вообще, будь она мужчиной. В поведении Екатерины II не было эпатажа, не было явного намерения подорвать моральные основы общества. Она во всех случаях брала на себя все издержки мезальянса, постоянно балансируя между имморальностью и аморальностью. Правда и то, что ящик Пандоры припас для Екатерины немало опустошающих душу испытаний и потерь. Взгляд на императрицу как просто на женщину, который продемонстрировала в своем фундаментальном исследовании английский историк Исабель де Мадариага, позволил увидеть трагизм личной судьбы. Искалеченные материнские чувства, измена Салтыкова, Орлова и даже Григория Потемкина, ставшее «решающим психологическим потрясением», всё это привело к «искажению эмоциональной сферы» Екатерины [Мадариага, 2002, с. 568]. К 1777 г., с отставкой П.В. Завадовского, заменившего князя Потемкина, «смена фаворитов Екатерины II приобрела скандальный характер. Императрица навязывала своих любовников русскому двору, сделав из фаворитизма официальный институт» [Мадариага, с. 563]. Как бы ни старались любовники в обществе придерживаться сугубо официального стиля общения, все знали, что соседние со спальней императрицы апартаменты слишком часто меняют постояльцев, причем один бывал моложе другого. Со стороны это выглядело так: «Самые сильные враги ее это лесть и ее собственные страсти; она никогда не остается глуха к первой, как бы она ни была преувеличена; наклонность ее удовлетворять последним с годами только усиливается» [Гаррис, 1874, стб. 1480]. Когда очередному фавориту Екатерина II вручала чин личного адъютанта и соответствующую должность, на деле это означало полнейшее смешение государственного и частного, что вряд ли снимало проблему моральной оценки происходящего. Как человек наиболее восприимчивый к требованиям времени, она руководствовалась тем, что христианский идеал святости может быть вытеснен идеалом служения, которому совершенно не противоречит стремление к удовольствию.
Проблема отменяет ли традиционную мораль новая европейская философия была сформулирована уже тогда в драматургии и журналистике, и решение ее не вмещалось в спор старой и новой морали, ведь критиками новых нравов выступали вовсе не длиннобородые фарисеи. Новиков и Д.И. Фонвизин, по-разному относясь к Просвещению, были едины в том, что французские мудрецы «искореняют сильно предрассудки, да воротят с корню добродетель» [Фонвизин, 1959, с. 150]. Новиков не раз повторял, что просвещение не заменяет и не гарантирует развитости нравственного чувства. Моральной освобожденности была противопоставлена не старая мораль, замешанная на средневековом ханжестве или аскетизме, а общепринятые моральные нормы, которые в условиях десакрализации морали приобретали де факто статус универсальной нормы.
Спорность нравов русского общества переходного периода это своего рода проекция на формы бытования Просвещения в России; в частности, здесь мы видим пример демонизации именно философии французского Просвещения. Ни при Петре I, ни при Елизавете Петровне освобождение нравов, также поощряемое сверху, не получило «философского» обоснования. Позже Александр I, отдавая должное Екатерине II, указал на характерную для того времени обусловленность морали философией, понимаемой как вольнодумство: «Что до нравственного развития, то она была истинное дитя своего века. Мы были философами, и божественная сущность христианства ускользала от наших глаз» [Мадариага, 2002, с. 922]. Ключевский сравнил просвещенческую мотивацию с индульгенцией: «Философский смех освобождал нашего вольтерианца от законов божеских и человеческих, эмансипировал его дух и плоть, делал его недоступным ни для каких страхов, кроме полицейского, нечувствительным ни к каким угрызениям, кроме физических, словом, этот смех становился для нашего вольнодумца тем же, чем была некогда для западного европейца папская индульгенция, снимавшая с человека всякий грех, всякую нравственную ответственность» [Ключевский, 1990, с. 35].
Стареющая императрица теряла остроту восприятия, но именно она сделала всё, чтобы ее личный опыт в глазах следующего поколения был воспринят как опыт сомнительный. Вероятно, это можно назвать возмездием: «Как показало время, с моралью шутить нельзя, и возмездие настигло Екатерину: ее осудил тот, кого она любила больше всех, внук Александр. И воспитание, которое она дала внуку, и особенности его темперамента заставляли Александра с отвращением смотреть на беспринципность Екатерины во внешней политике, безнравственность в частной жизни» [Мадариага, 2002, с. 921]. Тогда и оказалось, что «моральный казус императрицы» это вещь, на которой проверялось общество. Иными словами, сама императрица, затеявшая нравственное совершенствование всех и каждого, как бы выставила на суд свою собственную практическую мораль. В то же время ее неспособность критически осмыслить свой нравственный опыт говорит о многом: так, по мнению Монтеня, наличие критического отношения к личному опыту есть свидетельство эмансипации человека от феодально-теологического мировоззрения [Гусейнов, Иррлитц, 1987, с. 307].
С уходом Екатерины исчезла соблазнительность плохо прикрытого порока. «Лавласов обветшала слава», став предметом забавных анекдотов в духе Table-talk, еще до того, как родился автор этих строк. Показательно, что та же придворная мораль, освященная авторитетом Просвещения, которая рассматривалась неоднозначно в XVIII в., уже в начале XIX в. не вызывала разногласий в оценке. Человек, которого можно назвать совестью эпохи, убежденный монархист, Н.М. Карамзин в «Записке о древней и новой России» прямо указал на зависимость нравственного уровня общества от моральных установок его государя: «Слабость тайная есть только слабость, явная порок. Ибо соблазняет других. Самое достоинство государя не терпит, когда он нарушает устав благонравия, как люди ни развратны, но внутренне не могут уважать развратных. <...> Горестно, но должно признаться, что, хваля усердно Екатерину за превосходные качества души, невольно вспоминаем ее слабости и краснеем за человечество» [Карамзин, 1991, с. 43]. Пушкин, хорошо знавший закулисную историю екатерининского царствования, отметил лишь одну его сторону: «Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. <.> Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крало, и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила и свое государство» [Пушкин, 1976, с. 163-164].
В ситуации этической аморфности, обусловленной революцией нравов, интерпретация идей европейского Просвещения оказала деструктивное воздействие на мораль. В новых координатах светской жизни выявилась и недостаточность официальной религиозно-нравственной опеки, и двусмысленность идей модной просветительской философии. Но все дело в том, что, если бы не обстоятельство Просвещения, никаких альтернатив в нравственной оценке императрицы могло бы и не быть. Ее оценка может выглядеть вообще по-другому, например, так: «Утилитарная беззастенчивость это по сей день не изученное интегральное выражение позднефеодального нравственно-психологического климата. Меркантилизирующиеся феодальные верхи насаждают в обществе безнравственную интерпретацию самой нравственности» [Соловьев, 1989, с. 25].
Любое суждение о нравах общества должно выноситься с учетом конкретно-исторических условий. В этом плане русский ХУШ век архисложное явление. С одной стороны, бесспорно наличие «позднефеодального нравственно-психологического климата». С другой, с новыми теориями и веяниями в Россию занесло и дух новой этики, к чему особенно была чувствительна русская императрица. Именно поэтому к «этической ситуации» в России в определенной степени применимы и наблюдения А.Л. Доброхотова. По его мнению, в ХУШ в. картезианская этика, основанная на рационализме, вытесняется эмоциональной этикой. «Новая интуиция предполагает непосредственную очевидность и ценность человеческих переживаний и враждебно относится к любым абстрактным императивам, которые подчиняют себе многообразие душевной жизни. Смена “моды” затронула весь спектр просвещенческой культуры, и ХУШ век обязан этому своим расцветом эстетической чувственности и праздничности, равно как и подъемом уважения к правам индивидуальности. <...> Однако опора на витально-психическое начало человека приводила к размыванию собственно нравственного начала. Здесь путаница, отождествлявшая морально-доброе с приятным, полезным, легитимно-правильным, религиозно-благочестивым, эстетически прекрасным, приводила или к кризису, или к деструкции морали» [Доброхотов, 2000, с. 85].