Фактор философии в системе ценностей Екатерины II
Щербатова Ирина Федоровна
Щербатова Ирина Федоровна кандидат философских наук, старший научный сотрудник. Институт философии РАН.
В статье поднят вопрос об адекватности понимания транслируемых в Россию понятий, возникших в иных исторических условиях. С этой целью реконструируется ситуация мобильного проникновения идей зрелого Просвещения в интеллектуальную среду традиционного общества, для которой был характерен синкретизм мировоззрения, свойственный переходным эпохам. В статье проводится мысль о том, что доминирование самодержавно-патерналистского мировосприятия с имманентными ему представлениями о богоданности власти и сословного устройства общества в значительной мере искажали смыслы философии Просвещения. Индикатором подлинной мировоззренческой позиции является определение места человека в системе ценностей. В силу слабого личностного фактора в традиционной системе ценностей адекватно понять антропоцентризм Просвещения могли лишь единицы. Центральной фигурой исследования выступает императрица Екатерина II, включенность которой в просветительские теории была более последовательной, чем у ее окружения. Ее политика есть свидетельство частичного восприятия демократических идей при довольно значительном искажении их смыслов. Показана двойственность и противоречивость ее личного восприятия: с одной стороны, Екатерина II, движимая идеей просвещения общества, создания нового человека, личного счастья, допускает проникновение в общественное сознание понятий естественного права, гражданского служения, антиклерикализма, равного для всех закона, с другой пресекает любые попытки применения этих идей к российским реалиям. Там же, где Екатерина воспринимает целиком просвещенческую модель личного счастья, ее нравственный пример в условиях традиционного сознания выглядит весьма уязвимо. Вывод: интенсивное освоение европейской культуры в последнюю треть XVIII в. имело противоречивый характер именно потому, что основные понятия идеологии и философии Просвещения транслировали те смыслы, которые не соответствовали уровню философской и политической культуры русского общества.
Ключевые слова: Екатерина II, Просвещение, философия, гуманизм, понятия, мораль, традиционное общество, ретрансляция смыслов
Factor of Philosophy in the System of Values of Catherine II. Irina Shcherbatova. PhD in Philosophy, Senior Research Fellow. Institute of Philosophy, Russian Academy of Sciences.
The article analyses how Russian thinkers and political figures of the 18th century who were passionately consuming the ideas of the Enlightenment actually understood them. The author argues that the Russian society of the second half of the 18th century had a traditionalistic, a syncretic worldview, and was based on paternalism, submission to autocracy, the vision of the power as provided and ensured by God, and the vision of the social structure as composed of estates. This condition of the Russian society of the 18th century prevented the majority of Russian thinkers and political figures from grasping the ideals of the Enlightenment adequately and consistently. The author argues that Catherine the 2d was however one of the few people who actually received those ideas adequately and consistently. Yet, the outcomes of this reception were highly ambivalent on the level of Catherine's political decisions and moral ideals. The author claims that Catherine understood and accepted some democratic and individualistic ideals of the Enlightenment, such as the aspiration to create a new personality, the ideas of personal happiness, natural law, civic service, anticlericalism, anthropocentrism, and social equality. Yet, at the same time, she systematically refused to put these ideals in practice in Russia.
Keywords: Catherine the 2d, enlightenment, philosophy, humanism, concepts, morality, traditional society, retranslation meanings
Здоровье прежде всего; затем удача; потом радость; наконец, ничем никому не быть обязанной: вот все мои желания. Екатерина II
мировоззренческий ценность императрица
В 2016 г. исполняется 220 лет со дня смерти императрицы Екатерины II, незаурядного во всех отношениях человека и политика. В данном контексте уместно напомнить, что именно благодаря Екатерине II стало возможным развертывание темы женщина и философия в России. С именем Екатерины II связано понятие женской эмансипации вообще и женского образования, в частности. 5 мая 1764 г. по инициативе И.И. Бецкого указом Екатерины II в Санкт-Петербурге при Воскресенском Смольном Новодевичьем монастыре было образовано Императорское Воспитательное Общество благородных девиц, позднее Смольный институт благородных девиц первое в России женское учебное заведение. Юных дворянок готовили для придворной, светской и семейной жизни. В 1765 г. при Смольном открылось отделение для девиц мещанского звания. В духе времени Екатерина II задалась целью дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества. Основное значение, по мысли учредителей, должно было иметь нравственное воспитание. Атмосфера, в которой жили смолянки, по крайней мере, при Екатерине II, стремилась к заявленному ею принципу: «воспитание в красоте и радости»2. Во времена Екатерины II женщина пользовалась таким же уважением, как и мужчина. Причем, это была женщина хорошо образованная, самостоятельно принимавшая решения, независимая в своих взглядах.
В пятнадцать лет Екатерина оказалась в атмосфере невероятных придворных интриг при заинтересованном участии иностранных дипломатов. Юная великая княжна моментально оценила преимущества, будучи одной из целей в этой борьбе группировок за влияние. Даже при незаурядных личных данных Екатерина могла бы править по-старому, но в этот момент шведский дипломат граф Гюлленборг, зная о природном уме, редких интеллектуальных способностях и немалой амбициозности великой княжны, рекомендует ей в качестве самообразования «Сравнительные жизнеописания» Плутарха, сочинения Цицерона, «Размышления о причинах величия и падения римлян» Монтескьё. Это был переломный момент в становлении Екатерины II как личности. Последующие двадцать лет до восшествия на престол (1762) она изучала труды греческих философов, античных историков, французских просветителей, что не могло не повлиять на формирование взглядов будущей императрицы на народ, общество и государство. Причастность Екатерины II к философии это основа историко-философского дискурса применительно к последней трети XVIII в. Выражение «философ на троне», как правило, прочно ассоциируется именно с Екатериной Великой, а не с римским императором Марком Аврелием, к кому собственно оно и имело отношение изначально. В «Дневнике» Екатерина не раз называла себя «пятнадцатилетним философом» [Дневник императрицы, 2013, с. 18-19], а в ранних заметках 1758-1762 гг., подчеркивая свою связь с веком Просвещения, она записала: «Я свободна от предрассудков и у меня ум от природы философский» [Екатерина II, 2010, с. 39].
Выражение «философ на троне», точно так же, как и «век философии» в качестве определения русского XVIII века, это метафоры, призванные подчеркнуть качественно иное, напряженно интеллектуальное, содержание второй половины XVIII столетия в сравнении с предшествующими веками русской истории. Философичность русского XVIII в. в содержательном плане обусловлена комплексом идей, принадлежащих западноевропейской, главным образом, французской философии Просвещения. Западное Просвещение базировалось на творческом развитии и переосмыслении философии эпохи Возрождения, осложненной глубокими изменениями общественного сознания в эпоху Реформации и ориентированной на совершенно иной онтологический статус человека. Развитие философских идей в Западной Европе Нового времени сопровождалось фундаментальными процессами кризиса теологического мировоззрения, рационализации сознания периода научных революций, следствием чего было преодоление абстрактного антропологизма. Интервенция западной философии в Россию при Екатерине II поднимает сложнейшие и до сих пор остро стоящие перед отечественной историей философии методологические проблемы оригинальности идей, адекватности восприятия инокультурных смыслов и подобные аспекты темы трансформации понятий, чем занимаются историки школы Райнхарта Козеллека, намеренные «через описание изменений содержания понятий отразить и объяснить изменения восприятия реальности (особенно социально-политической)» [Словарь..., 2014, с. 9].
Немаловажной деталью для реконструкции ситуации ретрансляции инокультурных смыслов является тот факт, что процесс возникновения и развития понятий западноевропейского философского дискурса оставался по большей части за рамками российского культурно-исторического контекста. Вынырнув из глубин Средневековья, русский образованный человек идеи античности, Возрождения и Нового времени вынужден был постигать единовременно, что при неразвитом еще историческом мышлении делало архисложной работу по адекватному выяснению изменяющихся во времени смыслов. Например, гуманистический пафос антиклерикальных сочинений Вольтера в России был воспринят не в задуманном автором смысле, а довольно односложно, как пример богохульства. Собственно термин «вольтерьянство» и стал синонимом религиозного вольнодумства, что значительно сужало, если не деформировало, восприятие антропоцентристской направленности просветительской философии. Наложение не только культурных пластов, но, в частности, философских культур, для каждой из которых было характерно свое особенное понимание человека, создавало уникальную интеллектуальную насыщенность и принципиальную противоречивость русского ХУШ века. Все эти разновременные понятия составили философский дискурс, пик интенсивности которого пришелся на царствование Екатерины II, его в общем-то и спровоцировавшего. Семантическую сложность сознания русского общества ХУШ в. из историков философии наиболее точно воспроизвел В.Ф. Пустарнаков: «Далекая история русского Просвещения начинается тогда, когда в России XVII первой половины XVIII в. появились раннебуржуазные идеи, сходные с ренессансно-гуманистическими идеями, представлявшими первую форму буржуазного Просвещения. К этому времени относится также распространение буржуазных идей постренессансного и предпросветительского (протопросветительского) типа, особенно версий теорий “естественного права”, “общественного договора”, “просвещенного абсолютизма” в духе Гроция-Пуфендорфа» [Пустарнаков, 2002, с. 138].
Следует учитывать и то обстоятельство, что несколько десятилетий процесс освоения философии Нового времени проходил в ситуации отсутствия в русском языке понятийных аналогов. До середины XVIII в. и даже позже не только преподавание философии происходило на латыни или на немецком языке, но и самообразование, в частности, знакомство с возрожденческой или просвещенческой литературой также шло по оригиналам или в переводе на немецкий. Отсутствие русского понятийного, адекватного западному социально-политическому и культурно-философскому контекста провоцировало не всегда осознаваемое пребывание в двух реальностях. Это несовпадение чрезвычайно сложно обнаружить, так как для указанного периода характерна довольно скудная философская рефлексия.
В строго историко-философском отношении в XVIII в. российская философия как светская наука делала лишь первые шаги. Развитие профессиональной, т. е. академической и университетской философии, с XVIII в. шло исключительно по западной матрице, на основе западных источников при привлечении довольно ограниченного круга имен картезианской и, главным образом, вольфианской школы. Так формировался внутриакадемический философский дискурс, долгое время если не лишенный совершенно качества системного развития философских учений, то демонстрирующий весьма малую способность к оному. Границы его оригинальности определялись индивидуальными способностями преподавателя к интерпретации концепций западных философов в условиях ограничения преподавания философии жесткой цензурой. Особенно это касалось преподавания естественного права.
В то же время появившийся вместе с проникновением философии Просвещения новый тренд на практическую философию с характерной для нее связью философии и политики, с ее непосредственными политико-социальными выходами обусловил развитие внеакадемического философствования. Имея разные задачи, эти две ветви философствования практически не пересекались. Именно в контексте внеакадемического, подчас дилетантского философствования происходило знакомство российского общества, разнородного по социальному составу, с идеями Просвещения. Внеакадемическое философствование как феномен в полной мере раскрывается в связи с деятельностью философских кружков, а затем и отечественной журналистики XIX в., но, благодаря открытой книжной политике Екатерины II (до начала 1780-х гг.), ориентированной на просвещение широких слоев населения, уже во второй половине ХУШ в. стало возможным приобщение общества к западной философии.
Здесь возникает первая коллизия: благодаря расположению Екатерины II к трудам просветителей, по сути друзей ее молодости, русское общество получает доступ к новейшим идеям политической философии, позволявшим развивать демократический дискурс. В то же время самодержавно-патерналистская позиция императрицы не вызывала сомнений в первую очередь у нее самой, тогда как Александр I начинал свое царствование с намерения ввести в России конституционное правление. Особенно впечатляют ранние заметки Екатерины, относящиеся именно к периоду интенсивного погружения в сочинения просветителей с их гуманистической направленностью, верой в человека и его права. Екатерина, находясь только еще на пути к единоличной власти, мыслила исключительно в самодержавном духе: «Желаю и хочу только блага стране, в которую привел меня Господь. Слава ее делает меня славною»; «я хочу, чтобы страна и подданные были богаты вот начало, от которого я отправляюсь: чрез разумное сбережение они этого достигнут»; «свобода, душа всего на свете, без тебя все мертво. Хочу повиновения законам, но не рабов; хочу общей цели сделать счастливыми»; «желаю ввести, чтоб из лести высказывали мне правду» [Екатерина II, 2010, с. 39, 40, 42]. Отдавая должное преобразованиям Екатерины II, историки не особенно спорят по поводу ее политической толерантности, определяя ее границы от просвещенного деспотизма до просвещенного абсолютизма. Этот выдержанный во времени, осознанный самодержавный взгляд на характер своей власти, никогда не покидавший Екатерину, надо учитывать при анализе так называемого дворцового Просвещения. Дворцовое Просвещение феномен в методологическом плане плохо проработанный. Понятно, что речь идет о частичном, выборочном оперировании или толковании просветительских принципов применительно к ситуации устойчивого, докризисного самодержавия, лишь внешне напоминавшего просвещенную монархию, что уже само по себе пример несоответствия. В силу ряда причин включенность Екатерины II в просветительские теории была более последовательной, чем у ее окружения. Немецкая принцесса Софья Фредерика Августа воспитывалась в протестантской культуре; до вступления на российский престол у нее было время, политическое чутье, огромное честолюбие и превосходные способности для того, чтобы познакомиться с трудами просветителей и даже вступить с Вольтером, Дидро и Гриммом в непосредственный диалог. В то же время часто не учитывается одна подробность, которая сводит общение Екатерины II с европейскими кумирами к пиару: императрицу раздражало непонимание корреспондентами элементарного, с ее точки зрения, обстоятельства, а именно что к России неприменимы европейские рецепты. В действительности же применительно к России императрица видела в сочинениях энциклопедистов лишь «несбыточные теории».