Еврейское искусство в зеркале иудейских и христианских средневековых источников
Н.Ю. Раевская
По сей день широко распространено представление об однозначно отрицательном отношении иудаизма к изобразительной деятельности. Несмотря на многочисленные подтверждения обратного, собранные исследователями еврейского искусства в XX в., до сих пор бытует мнение о евреях как «народе без искусства». Существует предположение, что корни такого восприятия уходят в средневековую Европу, где в силу изолированности еврейских общин основная масса христианского населения имела весьма неясное и не всегда соответствующее истине представление о еврейской культуре. В статье ставится задача выяснить справедливость такого предположения через исследование средневековых литературных источников, как христианских, так и собственно иудейских.
Ключевые слова: иудаизм, христианство, изображение, искусство, изобразительное искусство, иудео-христианская полемика.
N.U. Raevskaya
JEWISH ART IN THE MIRROR OF JEWISH AND CHRISTIAN MEDIEVAL SOURCES
The idea of an unambiguously negative attitude of Judaism to visual art is still widespread now days. Despite numerous evidence to the contrary, collected by researchers of Jewish art in the twentieth century, the opinion about Jews as a “people without art” still exists. There is an assumption that the roots of this perception go back to medieval Europe, where, due to the isolation of the Jewish communities, the majority of the Christian population had a very unclear idea of Jewish culture, which did not always correspond to the truth. The article aims to clarify the validity of such an assumption through a study of medieval literary sources, both Christian and Jewish.
Keywords: Judaism, Christianity, image, art, visual art, Judeo-Christian controversy.
В сознании многих людей по сей день бытует мнение о том, что вплоть до эмансипации Нового времени евреи были «народом без искусства», создание визуальных образов строго контролировалось со стороны иудаизма и фактически находилось под запретом, соответствовавшим второй из десяти заповедей, данных Моисею на горе Синай: «Да не будет у тебя божеств чужих пред Моим лицом. Не делай себе изваяния и никакого изображения того, что на небе, вверху, и что на земле, внизу, и что в воде, ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им...» (Шмот (Исх.) 20: 3-6). Такое мнение долгое время господствовало не только в сознании неевреев, но и в самой еврейской культуре. Так в XIX в. в среде еврейских интеллектуалов, положивших начало «научному изучению еврейства», существовало практически единогласное признание полного отсутствия изобразительного искусства в иудаизме [7]. Многочисленные подтверждения обратного, собранные в течение XX в. исследователями еврейского искусства, если и изменили отчасти представления самих евреев, то едва ли смогли поколебать устоявшееся в мире представление об однозначно отрицательном отношении иудаизма к изобразительной деятельности.
В попытке дать ответ на вопрос о причинах формирования такого мнения, высказывается предположение о том, что корни его уходят в средневековую Европу, где в силу изолированности еврейских общин, основная масса христианского населения имела весьма не ясное и не всегда соответствующее истине представление о еврейской культуре. В частности рабби Адин Щтензайльц считает, что именно таким образом «пошел слух о том, что евреям запрещено рисовать и лепить. Просто неверное знание посторонних, которое восприняли потом евреи, живущие вне традиции» [12].
Интересной представляется задача, оставляя за рамками внимания описание артефактов, которые сами по себе служат свидетельством существования еврейской изобразительности, обратится к исследованию литературных источников IX-XVI вв., через призму которых можно было бы составить мнение о том насколько «(не)художественным» народом евреи виделись окружающим и в какой степени сами себя чувствовали причастными (или не причастными) к изобразительной деятельности. Две группы источников могут быть проанализированы в этой связи: христианские и собственно иудейские.
Первые отсылки к еврейскому искусству в христианских источниках относятся к эпохе византийского иконоборчества (VIII-IX вв.). Примечательно, что в это время к иудейской изобразительности апеллировали как иконоборцы, так и иконопочитатели. И те и другие, провозглашая свою приверженность строгому исполнению второй заповеди, тем не менее ссылались на прецедент наличия изображений в Скинии и Храме. Иконоборцы -- для того, чтобы подтвердить справедливость своих убеждений в незаконности использования образов, предназначенных для поклонения, но в возможности использования церковных декораций, содержащих изображения растений, животных и птиц, а также светского искусства (портретов императоров и сцен из жизни императорского двора). Иконопочитатели -- для того, чтобы объяснить разницу между почитанием и поклонением и подтвердить легитимность использования в религиозной практике изображений, предназначенных не для поклонения. Так, Иоанн Дамаскин неоднократно упоминал библейские прецеденты, в особенности изображения херувимов, чтобы запретить поклонение, но легитимизировать почитание икон и мозаик, изображающих Христа, Марию, ангелов, апостолов, мучеников и святых [3, с. 21-22, 24-28, 56-57, 61-62, 66, 78-79, 87]. Так или иначе в полемике вокруг икон оба лагеря были единодушны в признании того, что Моисей санкционировал определенные формы религиозного искусства и разрешил широкий круг секулярного искусства. Иудаизм тем самым не предстает в этих источниках однозначно отрицающим изобразительную деятельность, а скорее наоборот, поддерживающим определенные ее формы.
Упоминания еврейского искусства в христианской литературе появляются вновь и вновь в связи с проблемами, касающимися использования изображений внутри самой христианской церкви. Например, в этом контексте об иудейском отношении к искусству писал в XII в. Бернард Клервоский в «Апологии к Вильгельму». Аскетичный Бернар был раздражен чрезмерно пышным и насыщенным визуальными образами декором церквей своего времени и высказывал свое недовольство аббату Суггерию из Сен-Дени, предупреждая об опасности, которая исходит от столь необузданного использования изображений:
...таким многообразным и чудным является разнообразие форм, являющееся со всех сторон, что мы соблазняемся более читать в мраморе чем в наших книгах и тратим целый день, скорее дивясь этим вещам, чем размышляя о Божественном Законе [13, р. 21].
Причем все эти изображения, «притягивающие взор молящихся и отвлекающие их», кажутся Св. Бернару, «в некотором смысле возрождением древних иудейских обрядов» [13, р. 19]. Намекая на обилие визуальных форм в Скинии и Храме, упоминаемых в Библии, он расценивает иудаизм (по крайней мере, древний) скорее как придающий излишнее значение созданию изображений, чем отрицающий саму возможность их существования.
В XVI в. христианские авторы вновь возобновляют эту тему в связи с иконоборческим движением в рамках протестантизма. В памфлете « Против небесных пророков об образах и таинствах» Мартин Лютер обращает внимание своего оппонента Андреаса Карлштадта, провоцировавшего своими проповедями акты массового уничтожения изображений в церквях, что закон Моисея запрещает лишь визуальные образы Бога, являющиеся объектами поклонения. При этом, по его словам, вполне позволительно с точки зрения библейского закона создавать и иметь изображения, которые служат «памятниками и свидетельствами». Таковыми в случае христианства являются распятия, изображения святых и девы Марии. Они, по мнению Лютера, требуют к себе не просто толерантного, но почтительно благоговейного отношения, какое полагалось в древнем иудаизме каменным мемориалам, установленным Иисусом Навином (Нав. 24: 26) и пророком Самуилом (1Ц. 7: 12). Отталкиваясь от евангельских свидетельств, он указывает на то, что иудеи изготавливали и использовали монеты с выгравированным образом Цезаря, что было бы невозможно, если бы существовал полный запрет на изображения. Для нас так же возможно, говорит он, владеть без греха изображениями распятия и Марии, созданными для напоминания, как евреи и Христос владели памятными изображениями Цезаря на монетах [17, р. 91, 96]. Лютер позитивно ассоциирует иудаизм с изобразительными искусствами, а понимание евреями второй заповеди интерпретирует как весьма либеральное, тем самым оправдывая существование достаточно широкого круга религиозных изображений в протестантизме.
Позиция Жана Кальвина в отношении изображений характеризовалась гораздо большей строгостью и последовательным отрицанием культа образов в любом его проявлении, «будь это образы Бога или святых». Никакие изображения, с его точки зрения, не являются приемлемыми в церкви: ни те, что напоминают, ни те, что наставляют, ни те, что украшают. Поскольку, «что бы ни говорили паписты», их главное значение состоит в том, что они доставляют удовольствие и тем самым отвлекают от духовных задач, которые стоят перед верующими. Упоминая древнееврейские изображения херувимов на крышке ковчега, он подчеркивал, что их наличие ни в коей мере не может служить подтверждением легитимности использования в христианском культе каких бы то ни было образов. С его точки зрения то, без чего не могли обходиться иудеи в древние времена, ныне предстает «рудиментом» и должно быть абсолютно преодолено в христианстве. Несмотря на строгую непримиримость в этом вопросе и фактически полное отрицание возможности использования изобразительного искусства в религиозной практике, Кальвин, так же как и Лютер, не позиционирует иудейский закон как абсолютно запрещающий создание изображений. Он не приводит иудаизм в качестве положительного примера их полного отсутствия, хотя это могло бы служить подтверждением правильности его собственного отношения к искусству. Напротив, он говорит о еврейской изобразительности как о не вызывающей сомнения, но излишней и нуждающейся в переоценке в рамках христианства [4, с. 94, 104].
Еще один источник XVI в., исходящий из христианской среды, но имеющий скорее светский характер, упоминает о древнееврейском искусстве, утверждая его божественно санкционированный статус. Джорджио Вазари во вступлении к своим «Жизнеописаниям знаменитых художников, ваятелей и зодчих» замечает, что в Древнем Израиле «не создание статуй, а лишь поклонение им было тягчайшим грехом» [1, с. 55], а искусство ваяния и рисунка было даровано древним евреям «устами Господа», повелевшего изготовить золотых херувимов и другие изделия для Скинии, чтобы побудить людей созерцать их и восхищаться ими. Он тем самым не исключает евреев из «истории искусств», а наоборот, истоки искусства связывает (в т. ч.) и с еврейской практикой.
Особую группу источников, отражающих представления о еврейском искусстве, составляют тексты, созданные в связи со средневековыми иудео- христианскими диспутами, в ходе которых велась и полемика, связанная с образами. Споры на эту тему индуцировались взаимными обвинениями в идолопоклонстве. Пользовавшаяся широкой популярностью среди христиан книга Жилбера Криспина «Диспут иудеев с христианами» (XI в.) сохранила свидетельство о том, как христианские мыслители того времени реагировали на обвинения в идолпоклонстве со стороны евреев и какие аргументы приводили в свою защиту. Условный еврей, выступающий участником спора, утверждал, что «христиане поклоняются скульптурам и восхищаются своими кумирами». Они не подчиняются Божьему закону «вырезая их, делая и рисуя их, почитая и поклоняясь им, где бы они ни были». В ответ на это христианин напоминал еврею о многочисленных предметах, использовавшихся в Скинии и Храме, включая скульптурные изображения херувимов, и указывал на то, что их создание было санкционировано Богом для «надлежащего поклонения» и поэтому находится вне подозрений в идолопоклонстве. Вывод христианина был следующим:
Бог запрещает изготовление идолов, и все же, как мы читаем, были сделаны изображения по повелению Господа... Исключая поэтому идолопоклонство ложного поклонения, скульптурные образы были сделаны [иудеями], а также могут быть сделаны нами [14, р. 164-167].
Как и в других христианских источниках факт существования еврейской изобразительности представляется здесь непреложным и вытекающим из некатегоричного прочтения иудеями второй заповеди, что с точки зрения автора, делает легитимным и христианское искусство.
Еврейские полемические сочинения этого периода сохранили ответы иудеев на контробвинения в идолопоклонстве со стороны христиан. Пытаясь дать отпор евреям, христиане утверждали, что их собственная практика использования образов связана лишь с почитанием первообразов, тогда как евреи, ныне выступающие обвинителями христианства, в прошлом действительно не раз впадали в грех идолопоклонства, как, например, в случае с золотым тельцом (Шмот (Исх.) 32: 1-29). Обсуждение этого эпизода было «общим местом» в христианской теологии, и непрерываемая линия апостольских и патристических авторитетов, разрабатывая последствия этого события, заявляла, что результатом его была полная утрата завета между Богом и еврейским народом (1Кор. 10: 7; Деян. 7: 39-43; [6, с. 37-38]). В ходе полемики XI-XIII вв. многие рабби обсуждали эту тему, и их «ответы» христианам могут служить источником, отражающим представления средневековых иудеев о правомерности создания и использования произведений визуального искусства. В частности отголоски споров о золотом тельце можно найти в средневековых комментариях к Танаху. Выдающийся комментатор XI в. рабби Соломон бен Исаак из Труа, известный под именем Раши, писал, что изготовление тельца и поклонение ему было инициировано новообращенными язычниками -- египтянами. По его мнению, израильтяне вернулись к идолопоклонству исключительно под развращающим влиянием «смешанной толпы» [9]. Согрешив, евреи были наказаны, как и всякий раз, когда они грешили, но впоследствии Господь был любовно примирен с израильским народом, найдя для него искупление вины, и «велел принести доброхотные пожертвования для скинии, так чтобы золото для скинии шло в искупление за золото тельца» [8]. Они были прощены, искупив свою вину созданием скинии, наполненной золотыми артефактами, и завет между Богом и еврейским народом остался нерушимым. Пытаясь отчасти переложить вину на язычников-неофитов, Раши не отрицал факт идолопоклонства. С его точки зрения и в согласии с талмудической традицией, грех еврейского народа состоял в создании идола -- изображения, предназначенного для поклонения, а не в создании изображения как такового. При этом изготовленная по велению Бога Скиния со всем ее содержимым, включая херувимов, представлялась ему праведным делом, искупающим грех. Вера в значимость и силу санкционированных Богом изображений проявляется и в его комментарии, касающемся создания медного змия (Бемидбар (Числа) 21: 4-9). Глядя на него, люди «устремляли взор ввысь и подчиняли свои сердца своему Отцу небесному». Если это происходило «они исцелялись; а если нет -- угасали» [10]. Раши тем самым демонстрировал полное уважение к изображениям, созданным «законным» образом.