Смерть дочери и внутренние события в стране с противостоянием России прошлого и России будущего, отцов и детей - все это послужило усилению внимания Марины Цветаевой в 1920-х гг. к разнице поколений, к необходимости обратиться к потомкам. Можно отнести это к внутренней, душевной потребности связать прошлое, настоящее и будущее, исторические вехи и этапы истории, проследить причинно-следственную связь событий, происходивших в 20-х гг. с прежней Россией и собой, некогда счастливой и беззаботной, юной Мариной.
В связи с этим закономерным кажется появление и использование в творчестве поэта 1920-х гг. антонимических парадигм «деды» - «внуки»: «Я с дедом играю в кости, / А с внуком - пою» («Н. Н. В.» (6), 1920); «деды» - «сыны»: «Вся жизнь твоя - в едином крике: /- На дедов - за сынов!» («Петру», 1920) и др.
Марина Цветаева смотрит на жизнь уже в ретроспективе и перспективе: «Предок твой был горд и громок, - / Правнук - ты дурной потомок» («Ты разбойнику и вору...», 1920), определяя свое положение на хронологической шкале времени: «Как змей на старую взирает кожу - / Я молодость свою переросла» (цикл «Хвала Афродите», 1921).
Таким образом, происходит «конструирование собственной периодизации жизни» [8. С. 25] Цветаевой, «структурирование течения времени, выделение в нем хронологических элементов, имеющих определенное содержательное и дискурсивное значение для конкретной личности» [8. С. 25].
Важным произведением в лирике этого периода, отражающим восприятие поэтом себя на жизненном пути, становится небольшой цикл стихотворений «Молодость», написанный в ноябре 1921 г., в котором М.И. Цветаева обращается к молодости, называя ее «чужой» и прощаясь с ней: «Молодость моя! - Назад не кличу. / Ты была мне ношей и обузой», «Неспроста руки твоей касаюсь, / Как с любовником с тобой прощаюсь. / Вырванная из грудных глубин - / Молодость моя! - Иди к другим!». В последних строках мы можем наблюдать пример контраста «я» - «другие», когда «я» противопоставлено «другим» по признаку наличия и отсутствия молодости: «я» уже была молодой, настал черед быть молодым кому-то «другому». Это важный момент, определяющий субъективный возраст Цветаевой, ее представление о самой себе относительно других людей. Она как будто поднимается на одну ступень выше, двигаясь вперед и уступая место другим, шагающим в «молодость» со ступени «детство».
Прощание с молодостью Цветаевой выглядит в стихотворении добровольным и осознанным, случившимся раньше назначенного времени: «Скипетр тебе вернув до сроку - / Что уже душе до яств и брашна!». При этом прощание наполнено грустью, несмотря на то, что молодость, по определению самой Цветаевой, была ей «ношей и обузой». Поэт провожает молодость как гостью, как сестру, чье время визита уже прошло, и просит прежде об утешении, до прощания: «Молодость! Простимся накануне... /Постоим с тобою на ветру! / Смуглая моя! Утешь сестру!», «Утешь, спляши!» и т.д.
Интересно восклицание Цветаевой: «Скоро уж из ласточек - в колдуньи!», в котором видится два ключевых образа - «ласточки» (символ молодости) и «колдуньи» (символ взрослости, старости). Ласточка здесь олицетворяет образ девушки, ласковой, нежной, юной; ассоциируется с перелетной птичкой, легкой и юркой. Колдунья же - образ более мистический; ассоциируется с женщиной, обладающей тайными знаниями, хитростью, умом, внешне, как правило, воображаемой морщинистой и немолодой старухой или женщиной средних лет, характеризующихся, возможно, холодной красотой, уже лишенной легкости и крылатой одухотворенности.
Если сравнить в ассоциативном плане образы женщины-ласточки и женщины-колдуньи, то возникают два совершенно противоположных ассоциативных поля, сопоставимые с образами юности и старости. Приведем данные, полученные на основании проведенного нами пилотажного ассоциативного эксперимента с участием 10 молодых людей в возрасте от 18 до 35 лет, студентов вузов (ТГУ, СибГМУ, ТГПУ) и работающей молодежи г. Томска, которым предлагалось написать свободные ассоциации на слова «ласточка (в значении «обращение к женщине»)» и «колдунья».
Сравним полученные ответы:
Ласточка - девочка (4), девушка (3), молодая (3), легкость (2), добрая (2), одинокая (2), заботливая, услужливая, послушная, сочувствующая, жизнерадостная, веселая, понимающая, любит, готова прийти на помощь, безмятежность, простота, неопытность, белое непышное платье, в платье, ленточки в волосах, беззаботная, красивая, нежная, светлая, чистая, небо, солнце, свет, песни, голос красивый, фея, искренняя.
Колдунья - старая (4), злая (3), властная (2), бабка, старуха, не добрая, черствая, жадная, мстительная, сухая, дряхлая, дряблая, коварная, некрасивая, хитрая, носатая, горбатая, жуткая, страшная, кот черный, гиперконтроль, власть, готова подчинять себе других людей, сила, безумие, гордость, черное пышное платье с множеством украшений, холодные глаза.
Образ колдуньи оказывается ассоциативно связанным с темой старости, а ласточки, напротив, с атрибутами детства и юности. Колдунье приписывают негативные эмоции и злобные черты, ласточке - добрые качества, понимание и любовь. Ласточка видится информантам «беззаботной, одинокой (в смысле брака и детей), может быть девочка (по возрасту)», а колдунья определяется «женщиной, которая уже в возрасте, но так и не нажила женского счастья» (студентка СибГМУ, 20 лет), «озлобленная на жизнь тетка» (студентка ТГУ, 19 лет).
Анализируя цикл «Молодость», возникает закономерный вопрос: что подвигло Цветаеву к прощанию с молодостью? Почему она отпускает молодость, не держится за нее, как многие женщины, а добровольно готова отдать ее другим, при этом будто выступая инициатором данного расставания.
Ответ оказывается очевиден. Когда буря врывается в дом, а на пороге стоит смерть и война, оставаться юной и беспечной уже нельзя. Это не просто трудно, это уже непозволительно. С этой точки зрения прощание с молодостью выглядит не столько уже добровольным, сколько добровольно-принудительным, вынужденным. Отсюда - безвыходность этого прощания.
В 1930-х гг. для Цветаевой понятия «молодости» будто больше не существует. Актуальной становится оппозиция «стара» - «старей». Это происходит в связи с осознанием Цветаевой «возраста», движения жизни, и себя она теперь определенно относит не к «молодым», а к «старым». Молодость для поэта уже безвозвратно и окончательно прошла, а переходного этапа полноты сил, и зрелости как будто не было совсем, хотя в конце 1930-х - начале 1940-х гг. Цветаевой нет еще и пятидесяти лет. Субъективный возраст поэта: «старость».
Рассмотрим яркий пример:
«- Пора! Для этого огня - / Стара! / - Любовь - старей меня! / - Пятидесяти январей / Гора! / - Любовь - еще старей: / Стара, как хвощ, стара, как змей, / Старей ливонских янтарей, / Всех привиден- ских кораблей / Старей! - камней, старей - морей... / Но боль, которая в груди, / Старей любви, старей любви» («Пора! Для этого огня стара!», 23 января 1940).
Интересное стихотворение, в котором автор противопоставляет «себя» - «Любви» по оценке возраста, по признаку «старости». Поэт будто пытается выяснить, рассуждая сама с собой, - может ли она еще любить, не стара ли она для этого, неужели все прошло и осталось далеко позади?
Судя по признанию автора, «любовь» оказывается «старше» лирической героини, как извечное начало, существующее еще до сотворения мира. В оппозицию с «любовью» вступает и «боль»: «Но боль, которая в груди, / Старей любви, старей любви».
Как отмечает О. Максимова [8], старость воспринимается большинством людей не как процесс, а как некое мгновенное изменение, часто связанное с событийным форматом. Так, можно предположить, что критерием старости у М.И. Цветаевой выступает любовь. Способность, возможность искать и желать любви, любить горячо, страстно и глубоко, полностью отдаваясь и погружаясь в чувство. «Боль», накопленная годами, придала Цветаевой ощущение старости под тяжестью событий прожитых лет.
На основе проведенного анализа можно отметить несовпадение возраста хронологического и условного. Субъективно Цветаева ощущает себя гораздо старше своих лет. При этом открытых сожалений о прошедшей юности у Цветаевой не наблюдается. Есть принятие возраста, и даже готовность поспорить с любовью - «кто старше?», побороться за право «любить» еще. Возникает ощущение смирения перед неизбежностью и тем, что следует за старостью - окончанием земного пути жизни, смертью.
В творчестве поэта 1930-х гг. происходит усиление связи категории «Возраст» с категорией «Времени», с «прошлым, настоящим и будущим», наметившейся в лирике 1920-х гг.
М. Цветаева противопоставляет время уходящее - поколению «нового», настоящего и грядущего. «Отцы», «деды», «предки» оказываются в оппозиции с «детьми», «внуками» и «правнуками». Себя Цветаева причисляет к первой категории: к поколению «старой России», к людям уходящей эпохи, с иными взглядами на этот мир и на свою страну, к поколению, «наломавшему дров».
Происходит глобальное осмысление и переосмысление отношений с миром, к миру. С ней-то, с Цветаевой, все понятно - стара, и вся ее любовь осталась в прошлом, «отжила». Но поэт переживает за других - за «детей», за потомков, которые унаследуют ошибки дедов: «Дети! Сами пишите повесть / Дней своих и страстей своих», «Ваш край, ваш век, ваш день, ваш час, / Наш грех, наш крест, наш спор, наш - / Гнев» (1932 г.) «Наш» здесь отражает связь с «отцами», «предками».
Как показало исследование, эволюция восприятия возраста связана у Цветаевой с осмыслением своего жизненного пути, с изменением взгляда на себя и окружающий мир. Эволюция представлений о возрасте и самой личности поэта включает этапы от ощущения молодости, сил и энергии, жизни здесь и сейчас - к осознанию изменчивости времени, определению этапов взросления, взгляду на жизнь в ретроспективе и перспективе; через проецирование на себя седины - к глубинному ощущению этих седин и осознанию себя «старой», старой для любви, для жизни, для всего.
По мере взросления Цветаевой наблюдается тенденция к несовпадению между возрастом абсолютным (хронологическим) и условным (субъективным). Интересно, что субъективный возраст в самоощущении Цветаевой оказывается больше хронологического, в то время как для большинства людей в возрасте 40-50 лет и даже 60-70 лет, наоборот, характерно оценивать себя моложе хронологического возраста, потому что желание чувствовать себя более молодым связано с механизмом «психологической передержки (механизм психологической защиты, совладания с проблемами старения») [12].
Таким образом, когнитивная иллюзия возраста («разница между хронологическим и субъективным возрастом человека, которая возникает в процессе жизни» [12]) Марины Цветаевой кардинально отличается от тенденции, характерной для большинства людей. По мнению психологов, ощущение человеком себя старше своего хронологического, абсолютного возраста свидетельствует об унынии, в котором находится человек, о его депрессивном состоянии, что вполне может соответствовать действительности в проекции на внутреннее состояние поэта в конце 1930-х - начале 1940-х гг. Эта тенденция к повышению субъективного возраста наблюдается еще в лирике поэта 1920-х гг., когда тридцатилетняя Цветаева прощается с молодостью, отпуская ее к другим.
Можно сделать вывод, что исследование восприятия М.И. Цветаевой категории «Возраст» в разные периоды жизни и творчества поэта позволяет проследить не только изменение взглядов автора на возраст, но и развитие ее личности, динамику внутреннего мира и отражение психологического состояния в разные годы.
Важной для Цветаевой является тема любви. Любовь, как ценностное и смысловое начало жизни, становится основным критерием в определении себя относительно той или иной возрастной категории по принципу способности или неспособности любить ярко, горячо или неспособности любить и отдавать эту любовь, что равноценно для Цветаевой старости и смерти.
Список источников
1. Болотнова Н.С. Коммуникативные универсалии и их лексическое воплощение в художественном тексте // Филологические науки. 1992. № 4. С. 75-87.
2. Тюкова И.Н. Коммуникативные универсалии и формы их реализации в поэтических текстах Б. Пастернака // Художественный текст и языковая личность: материалы III Всерос. научной конф., посв. 10-летию кафедры современного русского языка и стилистики ТГПУ (29-30 октября 2003 г.). Томск, 2003. С. 53-61.
3. Тюкова И.Н. Коммуникативные универсалии и их лексическое воплощение в лирике Б.Л. Пастернака (на материале книги «Сестра - моя жизнь»): автореф. дис. ... канд. филол. наук. Томск, 2005. 21 с.
4. Кабанина О.Л. Лексические регулятивные универсалии: к определению понятия // Вестник Томского государственного педагогического университета. 2018. Вып. 4 (193). С. 41-45.
5. Болотнова Н.С. Коммуникативная стилистика текста: словарь-тезаурус. Томск: ТГПУ, 2008. 384 с.
6. Степанов Ю.С. Основы общего языкознания. М.: Просвещение, 1975. 272 с.
7. Бочаров В.В. Антропология возраста: учеб. пособие. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2001. 196 с.
8. Максимова О. Старость или «Третий возраст»? Дискурсы субъективного восприятия индивидами собственных возрастных изменений // Laboratorium: журнал социальных исследований. 2020. № 12 (2). С. 22-44.
9. Сергиенко Е.А. Субъективный возраст в контексте системно-субъектного подхода // Ученые записки Казанского университета. 2011. Т. 153, № 5. С. 89-100.
10. Цветаева М.И. Избранное: в 2 т. М.: Книжный Клуб 36,6, 2012. 752 с.
11. Куртышова Т.В., Алпысбаева Ж.М. Старость как социально-философский феномен // Бюллетень медицинских интернет-конференций. 2016. Т. 6, № 5. С. 985-987.
12. Сергиенко Е.А. Субъективный и хронологический возраст человека // Психологические исследования. 2013. Т. 6 (30). URL: https://psystudy.ru/index.php/num/article/view/689/371 (дата обращения: 05.06.2021).
References
1. Bolotnova, N.S. (1992) Kommunikativnye universalii i ikh leksicheskoe voploshchenie v khudozhestvennom tekste [Communicative universals and their lexical embodiment in a literary text]. Filologicheskie nauki -- Philological Sciences. Scientific Essays ofiHigher Education. 4. pp. 75-87.