В.О. Ключевский в студенческие годы искал ответы на вопросы веры в науке. В годы его учебы шла борьба ученых - материалистов с учеными- идеалистами. Полемика их была очень известна и популярна, ей многое интересовались всерьез. Ключевский читал полемику Н.Г. Чернышевского с П.Д. Юркевичем и М.Н. Катковым. Он искал доводы и находил их в книгах, в религиозной философии Сергиевского, лекциях Фейербаха. Бывший семинарист, сын священника, Ключевский приходит к довольно «либеральным» убеждениям в вопросах веры. А в верованиях, вынесенных из детства, так много фальшивого, замечает он, и просит кланяться семинарии и сказать, «что я ей желаю лучшего, чего можно пожелать, - свободы мысли» [33, с. 97].
В художественной литературе атеизм высмеивается. В рассказе А.П. Чехова суровый студент-практикант, по убеждениям декадент, считал, что все придет к упадку и в конце всего все равно смерть. Инженер, у которого он проходил практику, пытался убедить его, что такие убеждения весьма пагубны [6, с. 590]. Писатели начала ХХ в. стремились в доступной форме показать, что атеистические убеждения, духовные и политические искания, мысли о смерти были типичным поиском учащейся молодежи, органической частью взросления. Оказываясь на пороге возможной гибели или переживая серьезные жизненные трудности, молодой человек по-новому воспринимает свои духовные искания. У В.В. Вересаева в рассказе «Без дороги» главный герой говорит об истинности библейских заповедей и поступает как истинный христианин. Он много размышляет о своей деятельности и понимает, что слова, характерные для студенчества о подвиге и «больших делах», очень фальшивы [34, с. 38-90].
Стремления молодежи так или иначе погибнуть были следствием не только упаднических настроений, но и результатом революционной пропаганды. Эти тенденции стали проявляться в мировоззрении определенной части молодежи еще в середине XIX в., когда формировалась идеология народничества. Одной из ведущих идей, влиявших на умы молодежи и порождавших в них стремление умереть, было желание совершить подвиг во имя угнетенного русского народа. Идея смерти как искупления грехов дворянина перед народом была сформулирована еще П.Л. Лавровым и прижилась как в умах молодежи, так и в учениях радикальных партий. Получивший широкое распространение среди радикальной молодежи «Катехизис революционера», написанный студентом С.Г. Нечаевым, напрямую призывал к смерти во имя благой идеи. «Революционер - человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью - революцией… Революционер - человек обреченный. <…> Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки» [35].
Стремление погибнуть за идею, участие в деятельности революционных партий мыслящей молодежи, «цвета интеллигенции» волновало общество, провоцировало реакцию в официальной печати. Публицисты высмеивали такое безрассудство. А.С. Изгоев размышлял: « «Левее» тот, кто ближе к смерти, чья работа «опаснее» не для общественного строя, с которым идет борьба, а для самой действующей личности. <…> И вот это-то обстоятельство и оказывает магическое влияние на душу наиболее чутких представителей русской интеллигентной молодежи. Оно завораживает их ум и парализует совесть: все освящается, что заканчивается смертью, все дозволено тому, кто идет на смерть, кто ежедневно рискует своей головой. Всякие возражения сразу пресекаются одной фразой: в вас говорит буржуазный страх за свою шкуру» [36, с. 200]. Упрощенное понятие о подвиге через личную гибель, непонимание истинных стремлений радикальных партий нередко лежали в основе необдуманных поступков студентов. «Но ведь это есть не что иное, как самоубийство, и бесспорно, что в течение многих лет русская интеллигенция являла собой своеобразный монашеский орден людей, обрекших себя на смерть, и притом на возможно быструю смерть», - рассуждает публицист [36, с. 201].
Революционная народническая деятельность привлекала студентов своим ореолом героизма. Принятие решения об участии в ней сопровождалось не столько страхом смерти, сколько переживаниями из - за разрыва с родителями. Н. Морозов, в будущем выдающийся ученый, в студенческие годы увлекся народничеством и писал: «Лично я вовсе не чувствовал какой-либо боязни перед тюрьмой и рудниками… мысль об опасности всегда имела для меня что-то жутко-привлекательное», это «приводило меня только в умиление. <…> Я сам себя хоронил заживо, как жертву за свободу». Он восхищался собственным будущим героизмом: «Как все это хорошо. если б все узнали. я не мог бы быть уверенным, что приношу себя в жертву бескорыстно» [13, с. 36-42]. Часто миссия спасения русского народа незаметно для самого студента переплеталась в его сознании с чисто христианскими идеями. В художественной литературе идейная составляющая радикальных политических партий исчезает, ее заменяет абстрактное стремление студента «пострадать».
Бывшие студенты-революционеры нередко, повзрослев, с горечью вспоминали, что манившие их идеалы революции и долга перед народом были весьма туманны. «То, что мы должники перед народом и обязаны этот долг ему выплатить, было одним из первых политических понятий, которые вытекали из книг, из разговоров, даже из уроков в школе. Как за этот долг рассчитываться и почему мы за него отвечаем, мы так же плохо понимали, как и те, от кого на нас шли народнические настроения и требования. <.> Вокруг революционных легенд мы создавали культ романтических героев» [15, с. 131]. Герой А.М. Горького Клим Самгин рассуждает: «.самое худшее, чего я могу ждать, - вышлют из Москвы. Ну что ж? Пострадаю. Это - в моде» [8, с. 376]. Мода на смерть, стремление погибнуть за идею владели умами молодежи почти столетие.
Развенчание этой идеи происходило в публицистике и художественной литературе начала ХХ в. А.П. Чехов отмечал, что даже игра в мрачные мысли вредна и пагубна. Героями его произведений часто выступают студенты, сталкивающиеся со сложными жизненными ситуациями. Так, типичный студент начала ХХ в., приехавший на практику, рассуждает: «.а пройдут тысячи две лет, и от этой насыпи и от всех этих людей, которые теперь спят после тяжелого труда, не останется и пыли. В сущности, это ужасно!». Его наставник, инженер Ананьев, возражает: «А вы эти мысли бросьте. Вы еще слишком молоды для них». Он вспоминает о своей молодости: «Всей душой ненавижу эти мысли. <. > Я сам был болен ими в юности. они не принесли мне ничего, кроме зла». Такое мышление пагубно. «Тогда, в конце семидесятых годов, оно начинало входить в моду у публики и потом в начале восьмидесятых стало понемногу переходить из публики в литературу, в науку и политику. Мне было тогда не больше двадцати шести лет, но я уж отлично знал, что жизнь бесцельна и не имеет смысла, что все обман и иллюзия. Я жил и как будто делал этим одолжение неведомой силе, заставляющей меня жить: на, мол, смотри, сила, ставлю жизнь ни в грош, а живу!» Такое мышление имеет в себе что-то «наркотическое». «Оно становится привычкой, потребностью» [6, с. 592]. Тонко подмеченное писателем общее умонастроение студенчества часто и без серьезных объективных причин разъедало его сознание, приводило к необдуманным поступкам, безумию, потерям или гибели.
Кроме желания погибнуть за идею для студентов были характерны и мысли о смерти в те моменты, когда их постигали житейские неудачи, страх ответственности или боязнь неразрешимости возникшей проблемы, часто все это вызывало малодушное желание «исчезнуть». В художественной литературе мысли о смерти среди студенчества выглядят наивно и вызывают улыбку. Главный герой повести Н.Г. Гарина-Михайловского «Студенты» то и дело помышляет о смерти. Каждая новая неудача, такая как болезнь или материальные трудности, ввергает его в мировоззренческий кризис: «И жить не стоит, и умереть - не умрешь только оттого, что хочется этого. Хорошо было бы, если бы можно было умереть от одной мысли, что хочу умереть; подумал только - и нет уж тебя, исчез сразу, как дым, как мысль…» [7, с. 145-147]. У Л.Н. Толстого его герой готов был умереть от того, что провалился на экзаменах. «Три дня я не выходил из комнаты, никого не видел… плакал много. Я искал пистолетов, которыми бы мог застрелиться» [37, с. 144-145]. Желание умереть является частью молодежной субкультуры, и, как правило, при появлении более серьезных испытаний студенты все-таки борются за жизнь.
Более того, студенты боятся смерти. Интересный сюжет, закрепившийся как в мемуарной, так и в художественной литературе, - страх перед покойниками среди студентов-медиков, которым предстоит препарировать, борьба с этим страхом тех, кто будет регулярно сталкиваться со смертью в профессиональной деятельности. Страх смерти настигает и студентов - педагогов: «.в Педагогическом институте от этого страха вскакивали среди ночи в ужасе или неистовой ярости лучшие мои друзья». Молодые люди обсуждают, как внезапно и бессмысленно может оборваться жизнь: «И ты никогда не думал, засыпая, что некоторые люди умирают во сне? Тебе не приходит в голову, когда ты чистишь зубы: ну вот, это в последний раз, мой час пробил?» [38, с. 225-226].
В медицинском институте отношения с покойниками были самыми непосредственными. И.А. Митропольский вспоминает о своих сложных переживаниях на первом курсе института. На первую лекцию студентам - медикам принесли обнаженный труп, на котором были расчерчены краской линии по областям тела и написаны названия областей по латыни. При этом никаких объяснений дано не было. «Труп… произвел на меня нехорошее впечатление. Это казалось и поруганием и возбуждало пугливое чувство». Митропольский стремился преодолеть страх и приобрел череп для самостоятельного изучения его строения. «Череп, которым обзавелся, я не мог оставлять на ночь на столе, а прятал подальше, в шкаф. Мне приходило на мысль, имею ли я право тревожить останки человека, употребляя их даже не с кощунственными целями. Ложась спать, я иногда думал, что вот-вот душа, жившая в этом черепе, явится ко мне и потребует отчета в завладении ее собственностью» [11, с. 247-249].
Студенты-медики нередко не выдерживали контактов с покойными людьми и отчислялись из института. Страх смерти и всего таинственного, внушенный в детстве, зачастую мешал студенту получить образование, со - циализироваться. «С первых дней жизни начиняют его страхами перед таинственным, чудесным и сверхъестественным, и затем в то именно время, когда полный сил и жизни молодой, развивающийся организм юноши относится с естественным страхом и ненавистью к мысли об уничтожении, смерти, внушается ему и учением и погребальными обрядами относиться к останкам отжившего человека как к чему-то, требующему особого почтения. Естественно, что при таких условиях у иного может дрогнуть рука, вонзающая анатомический скальпель в труп» [11, с. 247-249]. Многие из-за религиозных убеждений или суеверий бросали учебу или меняли специальность.
Однако большинство боролось со своими страхами. Митропольский вспоминал о втором курсе: «…когда пришлось препарировать самому… я потерял аппетит, а на мясо и смотреть не мог без отвращения. Потерял я также и сон». Зачастую медикам для обучения доставались не самые благополучные покойники, в основном это были тела преступников, людей маргинальных. Митропольскому достался труп самоубийцы. «Нас было много, а трупов мало… Пришлось… работать над противным предметом. Но чем дальше, тем становилось со мною хуже: появился какой-то скверный суеверный страх, хоть меняй факультет» [11, с. 249]. Воспитание и глубокие религиозные убеждения у студентов-медиков смешивались с чувством отвращения и брезгливости, приходилось преодолевать свои страхи. Студенты ради этого совершали безрассудные и забавные поступки. «Вечером однажды, когда смеркалось, я, запасшись стеариновым огарком и захватя с собою анатомию Вальтера с препаровочным набором инструментов, отправился в секционную залу, и… принялся за работу. <…> я остался один… и в обществе нескольких свежих трупов… При слабом свете пятерикового огарка обстановка была фантастическая, и мне становилось жутко». Студент несколько раз ловил себя на мысли, что готов заплатить сторожу, чтобы он побыл с ним в зале. «Но поступить так мне казалось и стыдно… и жалко последних грошей. Поэтому, превозмогая себя, я принялся за работу и стал мало-помалу забываться в ней. Вдруг слышу резкий стук… взглядываю… и вижу, что мерзлый труп… упал на бок и смотрит на меня оловянными глазами. Пугливо отвернувшись… я встретился с страшным взглядом своего мертвеца, с глаз которого… я сронил закрывавшую их бумагу, и на меня напал панический страх. Без памяти бросился я вон из залы, в чем был… В руках у меня… остались в одной - пинцет, в другой - скальпель. Только… вблизи своей квартиры… я пришел в себя и устыдился. Поспешно вернувшись назад, я продолжал работу, пока не догорел оставленный мною не потушенный огарок». Интересно, что заставила вернуться в анатомический театр студента все та же пресловутая бедность, мысль о том, «как бы не пропало мое единственное пальто с фуражкой. и Анатомия с инструментами… Мне пришло на мысль и то, почему же эта пара солдат при секционной зале, живущая и ночующая в сообществе мертвецов, не боится их и не испытывает от них никакого беспокойства» [11, с. 245].
Борьба со страхами описана подробно и у Н. Морозова. Николай боролся в детстве с различными суевериями и страхами: «.я нарочно начал посещать один по ночам все «страшные места» в нашем имении…». Медленно, в полной темноте шел, через силу останавливался, медленно шел обратно. Так он ходил к пруду, который пользовался дурной славой, боролся со страхом, проходя мимо страшного портрета. А страх одолевал его «благодаря рассказам прислуги» о привидениях и прочих ужасах. Прислуга объясняла, как себя вести с ними, любила рассказывать и о «страшном хохоте». Множество подобных историй формировали в детстве страх перед неизведанным, мистическим. Страшными историями и мифами взрослые запугивали детей, чтобы удержать их от опасных действий, самостоятельных походов в места, представлявшие опасность для жизни: на пруд, в лес, на болота. Но Морозов заметил, что любое суеверие у него «целиком было связано с родными краями»: «.стоило только мне уехать. как всякое суеверие у меня тотчас проходило» [13, с. 158-166]. Борьба со страхами не только становилась частью процесса взросления, но и формировала профессиональные качества будущих ученых, политиков, юристов, врачей и педагогов. Размышления о конечности бытия, основанные на детских страхах, становились основой для роста и для работы над собой.