При этом для Достоевского важно не построить отвлеченную онтологическую схему и затем пытаться вписать в эту схему человека, а осмыслить и осознать человеческое существо, человеческое бытие в самых сокровенных его мыслях, думах, чувствах. Для него человек -- всегда конкретная, уникальная личность. Чисто в литературном отношении подобный персонализм означал тщательную проработку характеров героев и, что еще более важно, их оправдание, самотождественность, что и дало Бахтину основание называть романы Достоевского полифоническими [1].
Идет ли речь о психологии и мотивации преступления или о судьбе нигилиста, Достоевский везде старается отыскать и исследовать глубинные истоки человеческой души. И эстетика -- понимаемая в данном случае как система литературно-художественных приемов и тропов, создающих неповторимую атмосферу романов Достоевского -- играет здесь далеко не последнюю роль. Именно через эстетику, посредством образов и метафор, посредством определенных модельных ситуаций и сюжетных ходов, происходит у Достоевского движение идей. Создание подобной эстетической схемы мышления, подобного, не побоимся этого слова, метода философствования, -- новаторство Достоевского именно как философа. И если Бахтин отмечает новаторство Достоевского в создании новой романной формы, то справедливо будет отметить и новаторство Достоевского в создании новой формы философствования.
Как справедливо замечает исследователь, «литература - это способ объективации субъективного без элиминации самого субъективного, это определённая оптика, своего рода микроскоп (или телескоп), который в руках талантливого прозаика приоткрывает … завесу скрытых под социальными масками субъективных миров» [5].
Итак, на поставленный вопрос: «может ли наука узнать и передать мне сущность жизни соображений и ощущений клопа?» - следует ответ: «Никогда не может. Чтоб это узнать, надо самому стать на минуту клопом» [2, с. 183].
Перед нами наглядная иллюстрация к сказанному. Критерий научной достоверности сводится к возможности или невозможности для субъекта научного познания пережить, перечувствовать весь комплекс ощущений изучаемого объекта - живого существа, то есть, в данном случае, клопа. Требование субъективизации научного исследования, использование субъективного метода научного познания перенесено Достоевским из области художественного на почву научного творчества. Совершив прорыв в художественности, писатель стремится с помощью тех же специфических приёмов и методов успешно решить и иного плана творческие проблемы. И не безуспешно.
Но насколько эти предвосхищения Ф.М. Достоевского оказываются созвучны современной теории сознания! С тех пор как Т. Нагель в своей знаменитой статье «Каково быть летучей мышью» [6] противопоставил перспективу от первого лица перспективе от третьего лица, философы и учёные изо всех сил пытались представить себе мир летучей мыши. Позиция Нагеля в итоге легла в фундамент мистерианской позиции в философии сознания [7, 9], согласно которой мы никогда не можем представить себе сознание другого существа, его феноменальный мир - то есть то, каким мир представляется с субъективной точки зрения, с перспективы «от первого лица.
Это можно назвать «объективистским парадоксом» - точка зрения абсолютного объективизма превращается в однобокий релятивизм, так как элиминирует саму субъективистскую позицию, из которой мы смотрим на мир: «Исключение из рассмотрения субъективного отношения к предмету познания создает видимость чистой объективности. Но в действительности это отношение постоянно присутствует, поскольку объект всегда рассматривается с точки зрения субъективно определенной цели. Поэтому игнорирование субъективности порождает не объективность, а объективизм, т.е. иллюзию бесстрастного констатирования объективного качества предмета» [4, с. 87]
Иными словами, в науке и философии мы пытаемся представить объективный мир как он есть сам по себе, как бы взглянуть на него с точки зрения Бога или «взгляда-из-ниоткуда», разместить оптические перспективы и их содержание в мире, представленном с точки зрения отсутствия какой-либо особенной перспективы. Однако, по мнению Нагеля, объективный мир неизбежно должен включать в себя и «нас» (субъективную перспективу, точку зрения) как часть этого мира, иначе он будет фундаментально неполон. Получается, что объективность может существовать только при наличии субъективности и любая объективистская концепция реальности должна включать признание этой неполноты. А исключая самих себя в процессе познания из объективной реальности мы делаем её субъективной, подменяем её виртуальной, идеализированной моделью. Объективный мир сам-по- себе, понятый как бессубъектность - просто не существует, это ещё один миф, догма.
Ещё одной характерной чертой стиля рассуждения Достоевского-художника, мыслителя, творца оказывается стремление к крайностям, доведение до последних, крайних и конечных смысловых следствий содержания того или иного тезиса. В данном случае бросается в глаза резкость и окончательность, с которой мыслитель связывает вопрос о познавательном статусе науки, равно как и её эвристические возможности, с вопросом о клопе, так сказать, философской «проблемой клопа ».
Действующих лиц романа отнюдь не шокирует парадоксальность и эпатаж такого сопоставления. Убедительно продемонстрировав «несостоятельность» научного знания в деле достоверного отображения (в человеческих понятиях, представлениях или ощущениях) «мироощущения клопа», Князь делает кардинальный философский вывод: «Если она (т.е., наука, - Н.М. и Г.М.) этого не может, то я могу заключить, что не может передать и сущность другого, высшего организма или бытия» [2, с. 183].
Разумеется, подобный вывод не обоснован, и не только в соответствии с общенаучными логическими правилами, но он противоречит логике рассуждений самого Князя. В частности, мы отмечали неправомерность подобных актов тотальной субъективизации и психологизации самого процесса научного познания в высказываниях Князя. В соответствии с так сформулированными «критериями научности » научному познанию было предъявлено требование передать соображение и представление, которыми обладает клоп. Затем этот вывод логически необоснованно переносится от случая с клопом («казус клопус» ) на случай с высшим организмом или бытием.
Казалось бы, если исходить именно из принципа субъективации и психологизации научного познания (следуя логике познавательной программы Князя), где, как не в «высших проявлениях жизни» можно эффективно применить эпистемологический метод субъективного переживания и исследования ощущений высшего (чем клоп) существа? Однако и в данном случае границы научного познания оказываются зауженными: ему не под силу ни низшее бытие клопа, ни высшее бытие высшего существа.
При такой постановке проблемы с логической необходимостью следует вывод: наука «...не может передать и сущности другого, высшего организма или бытия. А стало быть, и состояние человека при вырождении в тысячелетнем царстве, хотя бы там и не было ума» [2, с. 183]. В итоге Князь выводит из компетенции науки и достоверного научного знания будущее человека и самого будущего человека.
Князь-Ставрогин, идеолог и моральный экспериментатор, переводит проблему будущего человека из области научного прогнозирования, опирающегося на методы научного познания, оказавшегося скомпрометированным, из сферы компетенции науки - в область поэтических евангельских образов. В этом состоит еще одна особенность философствования Достоевского - он поэтизирует действительность. Мировоззрение мыслителя и художника не только несет на себе отпечаток религиозно-евангельского мудрствования. Одна из характерных черт творческого метода Ф.М. Достоевского - поэтизация явлений действительности, исторических событий, духовного мира личности.
От парадоксальных выводов Князя Шатов «закружился». У него возникает уверенность в том, что первоначальный тезис и логически выведенное из него следствие не стыкуются, что в каком-то месте логическая цепь оборвалась. Только он никак не может обнаружить, где же именно разрыв, и где противоречие. Между тем, Князь «на всех парах» спешит достроить колеблющуюся конструкцию своего теоретического вывода, пока она не рухнула, как карточный домик. «Не понимаю, для чего вы умение ума, т.е. сознания, считаете высшим бытием из всех, какие возможны? По-моему, это уже не наука, а вера...» [2, с. 183].
Каким же образом объясняется сам факт наличия подобной веры в человечестве, признающей сознание «высшим бытием из всех, какие возможны?» (По крайней мере, из слов Князя ясно, что подобная вера весьма широко распространена в современном человечестве).
В данном случае Князь вновь использует уже испытанный полемический прием: когда необходимо «строго научно» объяснить или истолковать какой-нибудь факт, он прибегает к натуралистическим объяснениям. В данном случае естественной, «натурально» присущей человеку потребностью объявляется необходимость «ценить себя (в целом, то есть человеку в человечестве)... для сохранения его. Всякое существо (эта натуральная потребность возводится в ранг общей закономерности для всех живых существ, - Г.М. и Н.М.) должно себя считать выше всего, клоп, наверно, считает себя выше вас, если не может, то наверно, не захотел бы быть человеком, а остался клопом» [2, с. 183].
Таким образом, закон обособления индивидуального личностного «я», начало «особняка» распространяется мыслителем до вселенских масштабов живой ойкумены.
И завершается этот вывод блистательным афоризмом, в котором, как в капле воды, отразилось своеобразие мировоззрения Фёдора Михайловича Достоевского: «Клоп есть тайна и тайна везде » [2, с. 183].
Распространив покров тайны с «личного» существования клопа до космических масштабов, герой Достоевского подготовил следующий, еще более блистательный по своей дерзости логический поворот: Если «клоп есть тайна и тайны везде», то «почему же вы отрицаете другие тайны?» - Какие же именно? - «Тайну» существования тысячелетнего царства, «белых одежд», загробного существования человеческого и т.д. Простым и наглядным образом Князь-Ставрогин, выпускник философского факультета Геттингенского университета, перебрасывает «метафизический» мостик от «тайны клопа » - к «тайне высшего бытия человека ».
Библиография
1. Бахтин М. М. Проблемы творчества Достоевского. Киев: Next, 1994. С. 9-179.
2. Достоевский Ф.М. Бесы. Подготовительные материалы. // Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 т. Т. 11. Л.: Издательство «Наука», 1974. С. 64-308.
3. Лаут Р. Философия Достоевского в систематическом изложении. М.: «Республика», 1996. 447 с.
4. Липский Б.И. Практическая природа истины. Л.: Издательство Ленинградского университета, 1988. 152 с.
5. Мехед Г.Н. Художественная литература как метод философии // Философская мысль. 2016.-№ 12.-С.23-35. DOI: 10.7256/2409-8728.2016.12.2148. URL: http://e-notabene.ru/fr/article_21483.html.
6. Нагель Т. Каково быть летучей мышью? // Хофштадтер Д., Деннет Д. Глаз разума. Самара: Издательский Дом «Бахрах-М», 2003. С. 349-360.
7. Flanagan O. Conciousness Reconsidered. Cambridge, London: The MIT Press, 1992. 241 p.
8. Mekhed N.G. Artistic Creations as Objects of Ethical Research: The Works Of Dostoevsky // Soviet Studies In Philosophy. 1987. №4. P. 65-86.
9. McGinn C. The Character of Mind. Oxford, New-York: Oxford University Press, 1996. 176 p.
10. Nagel T. The View From Nowhere. Oxford: Oxford University Press, 1986. 244 p.