250 Заключение
Помимо данных, почерпнутых из ранних трактатов, оказалось возможным подкрепить эту теорию лингвистическими аргументами. Был проанализирован слой обрядовых песен ритуала оосэтиэ, содержащих повышенное число восклицаний хаясикотоба, считающихся в традиции архаическими, но давно утратившими значение даже для исполнителей хэйанского времени. Сопоставление списка ранних хаясукотоба с данными реконструкции протоавстронезийских языков позволило выдвинуть гипотезу об австронезийском происхождении этих лексем и предложить их реконструктивные значения. Особо важную роль в аргументации этой гипотезы сыграло и то обстоятельство, что с помощью протоавстронезийских реконструкций удалось интерпретировать цельный текст песни протяженностью в четыре строки, ни один элемент которого не поддавался переводу средствами древнеяпонского языка.
Объединение этносов в едином государстве Ямато происходило как сложный и длительный процесс. На позднем этапе формирования единого этноса, примерно в V—VI вв., этот процесс был еще обогащен широкой волной культурных заимствований с материка. Первые памятники письменности, составляющие важные свидетельства архаического этапа культуры, создавались в поле буддийских идей, конфуцианских представлений и древнекитайской натурфилософии. Первоначально эти заимствования еще не были адаптированы и усвоены настолько, чтобы можно было говорить о сращивании с архаическими верованиями и культами местного населения; многие из них воспринимались как род чужеземной магии и как таковые втягивались в сферу обрядовой практики, становясь элементами раннего словесного творчества, определенно отличимыми от фольклорной песенной фактуры Ямато. Надо сказать тем не менее, что многие из заимствованных в Китае концепций уже содержали слои мифологического мировоззрения китайского происхождения, поэтому история ранних китайских влияний на Японию способна поведать не только о становлении собственно японской культуры, но и об утраченных для китайской культуры, но сохранившихся на Островах отдельных компонентах китайской культурной древности.
Ввиду того, что рассматриваемый период образования и становления ранней литературы из мира архаической словесности был отмечен в японской истории как этап активного усвоения и переработки заимствованных философско-религиозных школ и концепций, необходимо было учесть эти мощные факторы в нашем исследовании, поскольку многие компоненты этих развитых концептуальных систем в виде емких формул, переходящих из текста в текст, были внедрены и в различные сохранившиеся
Заключение 251
ритуальные тексты, и в песни первой поэтической антологии «Манъёсю».
Само собой разумеется, что для рассмотрения вышеупомянутого процесса перехода необходимо было, хотя бы в самом общем виде, представить картину того самого древнеяпонского мифопоэтического космоса, который восстанавливается отчасти реконструктивно, отчасти же — с большей уверенностью — на основе древнейших японских памятников, а также сведений исторического, этнографического, социоантропологического характера. Для исследования ритуальных текстов как важного звена в развитии словесности отнюдь не безразлично, каковы были преобладающие культы и верования, социальные структуры, типы шаманской практики, легшие в основу последующей религиозной текстовой деятельности.
Важнейшее значение для исследования ранних литературных текстов имеет идеологический, мировоззренческий контекст, т.е. мифологические составляющие, образующие древнюю картину мира. В японской, как и в других культурах на сходном этапе развития, отчетливо просматривается несколько мифологических слоев, возможно, репрезентирующих различные этнокультурные компоненты и разновременные мифологические традиции. Такого рода дифференциация мифологических слоев, отчасти отраженная в ритуальных текстах и ранних трактатах по поэтике, позволяет, как представляется, с большей достоверностью интерпретировать мифопоэтические клише, преображаемые в характерные явления ранней литературы.
Большое место в работе было отведено трем типам сохранившихся ритуальных текстов. Это, прежде всего, молитвословия норито, отчасти принятые в синтоистской практике до сих пор и оказавшие влияние на становление письменных литературных форм. Несмотря на сравнительно позднюю запись (первая треть X в.), эти тексты, быть может, представляют наиболее архаические слои древнеяпонского языка. Норито, обращенные к синтоистским богам, произносились во время придворных и прихрамовых ритуалов. Семантика и мотивировка ритуала, как правило, образуют отнюдь не прямую, а подчас весьма изощренную связь с ритуальными текстами, сопровождающими обряд. Поэтому в работе было сочтено необходимым дать описание обрядовых действий, как они представлены в памятниках, тем более что этот материал практически не освещался в отечественном японоведении. Описания обрядов в работе поставлены в контексты тех мифологических протоситуаций, с которыми ассоциировались провозглашаемые жрецами тексты молитвословий.
Говоря о норито, важно было показать, каковы те главные мировоззренческие параметры, которые были характерны для
252 Заключение
взгляда на мир, отраженного в компендиуме текстов норито. Как показало изучение норито, из них можно вычленить пространственную модель, по-видимому, характерную для японской картины мира до заимствования китайского членения пространства, — с приоритетом вертикальной оси над китайским представлением о земле как квадрате с ориентацией по четырем сторонам света. В норито зафиксированы представления о вертикальных проходах между миром людей и сверхобыденным миром, через которые могут являться духи и через которые к людям могут являться божества. Таковы пространственные воронки в экзорцизме, исполняемом в последний день шестого месяца по лунному календарю, когда производилось изгнание грехов в рамках всей страны. Другим примером сакрально отмеченных точек пространства, наделенных особыми свойствами, может служить императорское жилище и священный двор для жертвоприношений (юнива). Магическими возможностями, как явствует из текстов, обладали и всякого рода пространственные узлы — изгибы дороги, излучины реки. Такого рода мифологемы затем переходят в раннюю поэзию: неоднократные упоминания таких узлов встречаются в песнях «Манъёсю», где приобретают характер устойчивых литературных клише.
Вообще исследование текстов норито позволило выявить космологические значения многих явлений письменной поэзии, которые таким образом обретают историческую глубину и смысл. Поэтика самих норито — весьма примечательное явление не только с концептуально-мифологической, но и с чисто эстетической точки зрения. Эти тексты имеют строгую композицию, содержат высокое число параллелизмов, архаических повторов, мифопоэтических топосов, анализ которых позволяет увидеть историю становления японской поэтической традиции в ее непрерывном развитии со времен древности.
Следующий тип текстов, тесно связанных с норито, — это микотонори, или сэммё, указы ранних правителей. Как и норито, они провозглашались с такамикура — «высокого небесного престола», обращались ко «всей Поднебесной» и имели целью установление порядка и гармонии между властителем и подданным, богами и людьми и т.д. Эти тексты также имеют непосредственное отношение к истории ранней словесности: ряд песен «Манъёсю», как оказалось, представляют собой парафраз отдельных императорских указов (подобно тому, как некоторые длинные песни нагаута воспроизводят строй и лексику норито). Особенно близки по структуре и лексике оказываются два траурных указа императоров разных лет и слой песенплачей «Манъёсю». В указах достаточно явственна архаическая праоснова, выраженная в характерных для этого стиля клиши-
Заключение 253
рованных оборотах — титулах правителей, описаниях «Великой страны восьми островов», обращениях к слушателям и т.п.
Сэммё, кроме того, представляют особый интерес и с точки зрения материковых философско-религиозных влияний. Здесь могут быть четко прослежены конфуцианские и буддийские концепты, принятые в практике ранней государственности.
Сэммё представляют собой своего рода историю адаптации буддизма и конфуцианства в Японии. Этап, соответствующий времени создания сэммё, скорее говорит о синкретическом, чем синтетическом характере культуры Нара, отмеченном сложным взаимодействием архаического субстрата с буддийскими, конфуцианскими и даосскими идеями, что мы попытались подробнее показать в настоящей работе.
Третий тип ритуальных текстов, сохранившийся в письменной истории и существенный для становления ранней литературной поэзии, это песни ооута, исполнявшиеся в ритуале оосэтиэ. Циклы этих песен, еще совсем не освоенные западным и российским востоковедением, весьма неоднородны по происхождению, назначению, времени создания. Здесь есть и формы, близкие к литературному пятистишию, и народные песни с нерегулярным числом слогов в строке. Эти песни сопровождали ритуал камуасоби, «игрищ богов», и состояли из трех этапов: «спуск богов», их увеселение и «проводы богов». Ооута, «великие песни», представляют материал фольклорного характера, связанный прежде всего не с рафинированным придворным ритуалом, а с народными обрядами, принятыми в разных областях страны. Ряд этих песен, по-видимому, представляет собой переходный этап от магической обрядности к той анонимной фольклорной поэзии, что зафиксирована в ряде циклов «Манъёсю».
Инорито, и сэммё, и ооута, несмотря на принадлежность к разным ритуальным классам и нацеленность на различные задачи, несомненно имеют немало общего в структуре построения отдельного текста или циклов, наблюдается и сходство элементов композиции — обращение к богам в зачине, испрашивание благополучия, перечисление даров и приношений и т.п.
Иобщие свойства этих текстов, и их частные особенности, зафиксированные в процессе исследования, оказались более чем значимы для главной цели настоящей работы — они позволили увидеть процесс развития ранней литературы в широком мифологическом, фольклорном, обрядовом контексте.
Как удалось выявить в ходе исследования, ранняя литературная поэзия, песня (ута) также обладала своей мифологической историей. В ранних трактатах она приравнивалась ко всему живому, считалось, что она была порождена, как вся остальная
254 Заключение
вселенная, в эру богов. Неудивительно поэтому, что в ходе развития литературной мысли не только отдельные песни приписывались тем или иным божествам, но даже отдельными слогами песни, согласно средневековым теоретикам стиха, управляли определенные боги. Соответственно и первым трактатам, уже отчасти и под китайским влиянием, приписывалась роль сакральных установлений, способствующих гармонии в государстве, — недаром некоторые из них потом именовались «высочайшими повелениями» (микотонори), подобно указам императора. Само пятистишие вака, судя по материалам ранних трактатов, рассматривалось как могущественный регулятор, творящий гармонию из хаоса неупорядоченного древнего слова.
Архаической чертой танка является и ее двухчастность, связанная с ее происхождением в рамках обрядового пения двух полухорий. Первая часть танка, как правило, содержит космологическое описание мира, имена богов, сакральные топонимы, там же, как правило, обретаются наиболее архаические приемы песни — макуракотоба («изголовье—слово», дзё — образный параллелизм, тоже род зачина, утамакура — зачин, содержащий название священной местности). Вторая часть песни выражает конкретную лирическую эмоцию, непосредственный повод к написанию стихов.
Как удалось выяснить в результате исследования, зачин макуракотоба, возможно, восходит к утраченному в памяти культуры архаическому вопросо-ответному ритуалу, т.е. сакральному диалогу между жрецом и посвящаемым. Наша трактовка макуракотоба как сросшихся частей ритуала космологической загадки основана прежде всего на списках макуракотоба, содержащихся в одном из трактатов начала IX в., где они предстают как «забытые нынешними поэтами слова эпохи богов», т.е. тавтологические выражения, являющие образцы ритуального тождества с определяемым словом. Примечательна и организация этих списков по принципу «алфавита мира», с этапами становления космоса из хаоса, появления неба—земли, затем небесных светил, разных элементов земного ландшафта, богов и вслед за ними людей с их семейными и социальными структурами, способами освоения и классификации времени и пространства, после чего явления растений, животных и т.д.
В сущности, мы убедились, что в ряде аспектов вака («японская песня») почти вплоть до нового времени не утрачивала глубинной связи с ритуалом. В частности, эту связь оказалось возможным проследить в свете соотношения слова и музы- кально-ладового аспекта исполнения песни. В принципе, манера распевания пятистиший на несколько определенных фиксированных мотивов сохранилась в записанных фонограммах поэтов