220 Глава третья
увижу как цветы» («Кокинсю», № 6), ватацууми-то мирураму намида — «слезы, которые видятся как море» («Ямато-монога- тари», № 144).
Каковы же могут быть причины возникновения такой поэтической модели?
Известно, что в древности способ зрительного освоения действительности как преобладающий тип восприятия предопределяет особую роль взгляда и зрения в культовой сфере и формирует их специфическое назначение в области магии, гадания, чародейства. Трансформация мифологемы «видения» применительно к японской культуре может быть прослежена на разных уровнях и во многих сферах духовно-практической деятельности; здесь мы ограничиваемся рассмотрением некоторых текстов, принадлежащих к кругу наиболее ранних памятников японской словесности.
Сама лексема «видеть» (миру) в форме отглагольного существительного весьма употребительна в произведениях древности и средневековья. Еще чаще она встречается в виде так называемой второй основы глагола (рэнъёкэй) и в этом случае служит первым компонентом сложного двухкорневого глагола типа мидасу «обнаружить», мисому «встретиться» и т.п. В этом лексическом ряду компонент «видеть» нередко кажется семантически стертым до степени грамматической вспомогательности, уже не очень ясным по функциям. Между тем, если руководствоваться не задачами перевода, а целями семантического анализа, можно заметить, что весь этот обширный ряд (несколько десятков слов) подразумевает именно глагол «видеть» как основной смыслонесущий компонент, второй же глагол выступает как разъяснительный, уточняя направление взгляда, его цель и назначение.
Контексты, включающие понятие «видеть», могут быть разделены на несколько основных групп, характеризующих магические возможности, приписываемые этому действию. В архаическом мире главной сверхъестественной способностью зрения являлось воздействие на объект с целью его стабилизации, усмирения или же наделения силой. Можно проследить достаточно древние представления о чародейной силе взгляда вообще, наиболее явственно сохранившиеся в японском ритуале куними — букв, «смотрение страны» или «видение страны».
В древнейших песнях антологии «Манъёсю» иерархически самое высокое лицо, совершающее куними, — мифический основатель императорской династии Ниниги-но микото, «божественный потомок», внук богини солнца Аматэрасу и божества Таками-мусуби-но микото. Он «плыл среди облаков небесных на ладье, высеченной из скалы, на носу ладьи и на корме весла священные укрепив, и, совершив смотрение страны, с неба спус-
Мифологема взгляда |
221 |
титься соизволил» (ама кумо-ни ивабунэ укабэ томо-ни хэ-ни макай сидзинуки икогицуцу куними сисэситэ ама оримаси —
№ 4254). В мифологическом своде «Кодзики» и в текстах «Манъёсю» ритуальное «смотрение страны» как магический акт часто осуществляет император; вероятно, ранее его совершал глава рода или жрец. В мифе «Кодзики», например, рассказывается об императоре Одзин, который, стоя на возвышенном месте равнины Удзи и оглядывая равнину Кадзуно, сложил кунихомэно ута — «песню, восхваляющую страну»: Тиба-но Кадзуно-о мирэба момотитару янива мо мию куни-но хо мо мию —
«Если смотреть на поле Кадзуно и Тиба, то на сто шагов простирающиеся дома и дворы видны, колосья страны видны» [Кодзики, с.243].
В первом свитке «Манъёсю» содержится аналогичная хвалебная песня, приписываемая императору Дзёмэй (согласно концепции ряда японских филологов, она гораздо древнее, чем правление Дзёмэй, которое датируется первой половиной VII в.). К этой песне имеется помета, указывающая, что она сопровождала ритуал куними: «сложено императором, когда он совершал смотрение страны, поднявшись на гору Кагуяма». •
Текст песни таков: Ямапго-ни ва мураяма арэдо шориёроу Амэ-но Кагуяма ноборишаши куними-о сурэба кунихара ва кэбури шатишацу — «В Ямато много гор, но если встать на гору Неба Кагуяма, что близко отсюда, и совершить „смотрение страны", то на равнинах страны — дымки, вставая, встают...» (Дымки над очагами — признак благоденствия обитателей равнины.)
Примечательно, что ритуальное смотрение происходит с горы Кагуяма, называемой еще Амэ-но Кагуяма — небесной, поскольку эта гора, согласно мифам, находилась на Равнине Высокого Неба, где обитали боги, и только позже, по преданию, спустилась с неба на землю. В мифе об Аматэрасу, богине солнца, рассказывается, как однажды она сокрылась в небесной пещере и во всем мире — на Равнине Высокого Неба и в Срединной стране тростниковых равнин (т.е. Японии) — воцарилась тьма и вечная ночь и начались неисчислимые бедствия. Тогда на горе Амэ-но Кагуяма были добыты священные деревья и лопатки оленя (магические и гадательные предметы). С их помощью, а также посредством хитроумных ритуалов удалось выманить Аматэрасу из пещеры, вернув миру свет солнца и победив хаос.
Здесь, вероятно, уместно вспомнить о распространенном в древности представлении о том, что свет и зрение в некотором смысле тождественны (равно как слепота и темнота или невидимость). Смотрение с горы Амэ-но Кагуяма, таким образом,
222 Глава третья
равнозначно свету солнца с небесной горы, приносящему в мир упорядоченность и жизненную силу. Одно из возможных значений, заложенных в ритуальных песнях «смотрения страны», это посредством магии зрения и света добиться укрепления порядка и предотвращения хаоса.
Думается, что наше предположение нисколько не противоречит точке зрения японских филологов (Оригути Синобу, Митани Эйити), считающих, что наиболее вероятное предназначение куними — отыскивание пахотных земель и установление сроков посевных работ.
Интересно, что сама синтаксическая структура песен устанавливает характерную причинно-следственную связь — «если посмотреть, то дымки (от очагов) на равнине встают». Не менее красноречиво эта связь воспроизводится и в других •песнях куними, например: оомикадо хадзимэтамаитэ ханиясуу-но цуиумино уэ-ни аритатаси мэситамаэба— «дворец великий начиная строить, если встанешь (ты, государь), на насыпи у Ханиясуу и посмотреть соизволишь...» (далее описывается, что в результате этого акта горы встанут защитой дворцу и вода в его колодцах пребудет вечно; «Манъёсю», № 52). В другой песне куними название этого магического акта непосредственно включено в ее текст: «...если, воздвигнув дворец высокий, поднимешься и совершишь смотрение страны, ...то божества гор за зеленой оградой горной принесут тебе дань: летом — цветами, осенью — алой кленовой листвой, божества рек — для твоей трапезы великой поднесут еду...» («Манъёсю», № 38).
Еще отчетливей эта магическая импликация проявляется в другом тексте, где куними совершает сам император: «мой государь великий... если на горы посмотрит — они высоко вздымаются, на реки посмотрит — они прозрачны и чисты, и море со многими бухтами широко лежит, острова, которые он взглядом обведет, — своим именем славны» («Манъёсю», № 3234).
Подобная связь наблюдается и в заклинательных текстах молитвословий норито, где богам предлагаются дары и приношения за их будущие или бывшие деяния, а также производится воздействие на них разными способами, в том числе — заклинательной силой слова: «Коль произнесу, смиренный, священные имена богов — Икуи, Сакуи, Цунагаи, Асува, Хахики — и хвалы вознесу, то столбы дворца в корнях подземных скал укрепятся грузно, коньки крыш в Равнину Высокого Неба вознесутся высоко, дивное обиталище божественного внука воздвижется...» (Норито в праздник нового урожая). (Об аналогии, вернее, глубокой связи между ритуалом и языком, в частности, грамматикой, сопровождающей ритуал речевой части, см.: Топоров В.Н. О ритуале. Введение в проблематику. — Архаический
Мифологема взгляда |
223 |
ритуал в фольклорных и раннелитературных памятниках. М., 1988.)
Ритуальное значение «смотрения страны» с целью обеспечить ее стабильность, неотчуждаемость и благополучие, видимо, находилось в ряду других актов мифологического творения, а их
названия оформлялись по той же морфологической модели: куниуми «рождение страны», кунидзукури «строительство страны», кунихики «притягивание страны», куниюдзури «подношение страны».
Судя по текстам, взгляду приписывалась не только способность преображать, но и создавать заново, недаром «творение видением» встречается в одном из самых первых эпизодов мифологического появления земли. (Правда, переводчики и комментаторы мифов обычно опускают компонент ми «видеть» как лишний и не влияющий на смысл происходящего. Точно так же
впереводах песен куними причинно-следственная связь «если..., то» заменяется простым перечислением.) В мифах о первотворении рассказывается, как пара первопредков — Идзанаки—Идза- нами — спускаются с неба на остров Оногородзима, застывший из капли, упавшей с их копья, и воздвигают для будущих актов творения два сооружения — «священный столп неба» и «дворец
ввосемь мер длины», а именно: они, «глядя, поставили священный столп неба, глядя, поставили дворец в восемь хиро* {амэ-но михасира-о мишатэтэ, яхиродоно-о митатэтамаики) [Кодзики, с.53]. Можно предположить, что воздвижение этих культовых объектов, «священного столпа неба» и дворца, происходило
сучастием творящей силы взгляда (иначе нельзя точно перевести смысл сложного глагола митатэру).
Вранних текстах строительство сакральных сооружений — святилищ, обители императора, — пожалуй, вообще не описывалось с помощью нейтральных глаголов «возводить» или «строить». Помимо митатэру еще нередко — и в «Манъёсю», и в молитвословиях норито — употреблялся глагол такасиру — «высоко знать» или же, точнее, «высоко видеть». Например, в «Манъёсю» № 38 — «построив высокий дворец» (такадоно-о такасиримаситэ); тот же сложный глагол такасиру употреблялся при ритуальном перечислении подношений богам, повидимому, передавая ту идею, что поднятый высоко предмет оказывается тем самым ближе к обители богов. В норито часто встречается и такое клише: «конек крыши в Равнину Высокого Неба (местопребывание богов) высоко поднимем (такасиримаситэ)*. Кроме того, возможен и обратный вариант — установление священных столбов, опор для культовой постройки, обозначается в тех же текстах с помощью понятия футосиритатэру «ставить крепко, (букв, „толсто") зная», выражающего надеж-
224 Глава третья
ность укрепления столбов в земле. Так или иначе, во всех приведенных примерах используются «нематериальные» способы культового зодчества, что подтверждает правомерность нашего допущения о созидающей силе взгляда.
В серии мифов об Идзанаки и Идзанами взгляд и зрение участвуют еще 'в одном эпизоде, рассказывающем о смерти Идзанами. Дав жизнь многим божествам и островам, она рождает бога огня, но умирает от этого и попадает в страну мрака Ёми (подробнее об этом мифе ем. во второй главе работы). Идзанаки отправляется туда, желая с ней «взаимно увидеться» (аимину), но когда находит ее, она просит на нее не смотреть (намитамаисо). Нарушив запрет, он все же зажигает свечу и видит мертвое тело. За это Идзанами решает наказать Идзанаки и гонится за ним.
Сюжет о рождении бога огня и последующей схватке Идзанами и Идзанаки, распространенный и детализированный в мифологических сводах, в молитвословиях норито пересказывается кратко и сводится к мотиву табуирования взгляда. Сокрываясь для рождения последнего, самого важного божества, Идзанами говорит: «не смотри на меня ночей — семь ночей, дней — семь дней». Когда Идзанаки нарушает запрет и видит, что его супруга, родив бога огня, опалила себе ложесна, та объявляет: «Я говорила тебе, супруг мой, чтобы ты не смотрел на меня. Теперь ты, мой супруг, будешь править верхней страной, а я — нижней страной» [Норито, с.431].
Сходный запрет смотреть на жену встречается в сюжете о Тоётама-химэ, дочери владыки моря, и ее муже Хоори, который вопреки предостережениям посмотрел на нее во время родов и увидел свою жену в образе крокодила (по-видимому, этот мифологический сюжет австронезийского происхождения).
Запрещение смотреть на кого-нибудь в ритуально отмеченные моменты можно толковать по-разному: исходя из функционирования этих запретов в разных мифологиях или же учитывая японскую этнографическую специфику. В частности, в Японии существовал обычай через определенные промежутки времени ходить смотреть на умершего и еще не погребенного. Мацумура Такэо объясняет этот обычай желанием узнать, не ожил ли покойник [Мацумура, с.439—448]. Может быть, изначально обычай опирался и на архаические представления о силе взгляда, способной вызвать умершего и как бы невидимого в видимый мир живых.
Способность посредством взгляда наделять объект зрения магической силой в разных формах надолго удерживается в фольклоре, например в сюжете о монахе-оборотне микосинюдо (нюдо — послушник, микоси — букв, «видимый или видя-