Введение 15
ванной в 1924 г. Полный перевод всех сэммё «Сёкунихонги» (62 указа) на немецкий язык выполнен Х.Цахертом в 1950 г. На русском языке специальных исследований и переводов сэммё вообще не предпринималось. Западные переводчики этих текстов практически не занимались осмыслением их роли и места в истории японской литературы и культуры, а также их интерпретацией в контексте развития японской словесности. Но все же норито и сэммё попали в сферу внимания западных ученых если не как объект исследования, то, по крайней мере, как объект филологического перевода, проблемы же связи ритуальномагических текстов японской словесности с последующим литературным развитием почти не становились предметом специального исследования; исключение здесь составляет вышедшая в 1990 г. на английском языке монография американского исследователя Х.Ю.Плющова «Хаос и космос», содержащая весьма ценные наблюдения и сообщения. Правда, главное внимание автора устремлено скорее на позднесредневековые явления культуры, а также на связь ритуалов, до сих пор наблюдаемых в национальной среде, с развитием традиционных видов театрального искусства.
Что же касается ритуальных песен ооута, входящих в репертуар обряда камуасоби, «игрищ богов», то автору неизвестно о существовании западных переводов этих текстов, хотя отдельные из них иногда цитируются в некоторых работах.
Наиболее полное японское издание песен ооута сопровождается авторитетными комментариями уже упоминавшегося Кониси Дзинъити (в томе «Кодай каёсю», серии «Нихон котэн бунгаку тайкэй», Токио, 1968, первое издание—1957), однако ввиду архаичности многих текстов далеко не все текстовые явления в них поддаются интерпретации, даже самой гипотетической. В отечественном японоведении компендиум текстов ооута еще не становится предметом внимания исследователей, о нем можно встретить лишь отдельные упоминания.
Настоящей книге предшествовала работа автора над переводом, исследованием и комментированием текстов норито и сэммё (М., 1991).
В соответствии с обозначенными выше целями, в книге прежде всего дается аналитический очерк ранних верований и типов шаманской практики на Японских островах в начале первого тысячелетия н.э. При этом намечается приблизительное деление территории по фольклорно-этническим зонам: ведь население островов было тогда отнюдь не однородно как в этническом, так и в культурном отношении, и этот фактор сказывался на процессе складывания различных культурных и литературных форм.
16 Введение
Особую роль в японской культуре сыграли ранние материковые влияния. Проникновение в страну китайской письменности, а вместе с ней китайских натурфилософских и конфуцианских идей и концепций, а также буддизма произвело подлинную культурную революцию, воздействие которой нельзя не учитывать при анализе древнеяпонской картины мира.
С другой стороны, существовала древнеяпонская обрядовая практика, воспроизводящая сакральное пространство—время, внутри которого совершались магические действия и произносились соответствующие цели ритуала магические тексты. Повидимому, корректное исследование инокультурных влияний невозможно без учета местных культов, хотя судить о них можно лишь в рамках реконструкций.
Характеристика и интерпретация молитвословий норито, подробнее изложенные в упомянутой работе автора, оказываются здесь уместны для того, чтобы очертить возможные пути развития от магической инкантации к раннему литературному творчеству. С той же целью привлекаются и ритуальные песни ооута, сопровождавшие архаический обряд «игрищ богов», а также указы сэммё, сочетающие элементы архаической картины мира с заимствованными конфуцианскими и буддийскими концептами и также демонстрирующие глубинную связь с норито
инекоторыми циклами антологии «Манъёсю».
Вэтом сложном культурном пространстве, между ранними племенными обрядами и заимствованными из Китая развитыми культовыми представлениями и формами, и происходит становление японской поэзии древности.
Основная часть книги как раз и посвящена проблемам становления ранних литературных тенденций и форм. Здесь на материале древнейших японских трактатов по поэтике поднимается вопрос о начальной фазе литературной саморефлексии, о месте и роли песни (поэзии) в контексте раннесредневекового культурного универсума. Затем предпринимается попытка заполнить лакуны между ритуально-магической сферой текстовой деятельности и ранним письменным поэтическим творчеством, установить непрерывность развития текстовой культуры от архаической словесности к литературе на разных уровнях, включая уровень композиции как отдельной песни, так и антологии в целом, движение различных концептов на пути от архаической магии к литературному приему, соотношение мелодического и нарративного аспектов и т.п.
В Заключении делаются некоторые обобщения и выводы из всего предложенного материала, касающиеся общих закономерностей перехода от «словесности» к литературе.
Введение 17
При этом, хотя самим фактом написания книги мы невольно претендуем если не на научную строгость, то по крайней мере на непротиворечивость предлагаемых концепций обозримому литературному материалу, автор тем не менее отдает себе отчет в неполноте и недостоверности собственного проникновения в поэтический текст, а также гуманитарного знания в целом. Не о том ли писал Ортега-и-Гассет, рассуждая о левантийской метафоре «кипарис — призрак мертвого пламени»: «В этом случае прозрачны наши чувства обоих предметов. Почему? Ах, не знаем мы почему! Это — вечно иррациональное в искусстве. Это — абсолютная эмпирика поэзии».
2 394
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Мифо-ритуальный комплекс мира Ямато
Бытование литературных текстов в японской культуре древности прямо связано с двумя типами факторов: первый — это состояние культуры до принятия письменности, ее ориентации и предпочтения, составившие мировоззренческий субстрат; второй же — особенности адаптации письменной культуры, так сказать, характер письменного импринтинга, специфика наиболее ранних заимствованных и составленных письменных текстов с точки зрения их структуры и целей. Разумеется, по мере внедрения текстов в культуру процесс развертывания текстовой деятельности захватывает все более широкие сферы духовно-прак- тического поведения, что сопровождается огромным ростом числа воздействующих на эту сферу факторов, закономерных и случайных, религиозно-магических, социально-исторических, эстетических и т.д.
Поскольку понятие текста в культурологическом смысле включает в себя гораздо более обширный класс явлений, чем феномены словесности, впоследствии оформляемые в виде письменных знаков или сохраняющие устное бытование, есть основания полагать, что семиотическая природа культурных форм, существовавших до принятия письменности, в той или иной мере оказывает влияние на ранних этапах письменной культуры. Поэтому, вероятно, для исследования особенностей и закономерностей движения словесности от фольклорной стадии к литературной разумно будет включить этот процесс в обозримую историю предписьменной культуры, основанную на данных этнографии, археологии, специфике мифо-ритуального комплекса. Неизбежно при этом и реконструктивное прочтение наиболее древних письменных памятников.
Как свидетельствуют исследователи, и орнамент на керамике периода Дзёмон, и неолитические часы с менгиром, открытые археологами в северной Японии [Иофан, 1976, с.19—20], демонстрируют ранние стадии осмысления двух сторон мироздания, земной и небесной, первые этапы обобщения и упорядочения представлений о мире, космологические и космогонические
Мифо-ритуальный комплекс мира Ямато |
19 |
открытия. По различным данным, в первые века нашей эры на островах уже сформировался культ камней и гор, почитание предков, развилось искусство эпохи бронзы, от которой сохранились художественно сложные формы бронзовых колоколов (дотаку). В средний период Яёи (III—II вв. до н.э.) на северном Кюсю появляется культура курганных захоронений, которая быстро распространяется по территории страны и вызывает к жизни огромное число так называемых ханива — особого вида погребальной пластики.
По Бердсли, обитатели Японских островов периода Кофун (250—600) уже были носителями признаков японского этноса. Поразительно, пишет он, что способ жизни в поздний доисторический период так похож на жизнь в японских деревнях пятнадцать столетий спустя [Beardsley, 1955, с.ЗЗЗ—334].
По-видимому, до курганных захоронений погребальные обряды заключались в том, что мертвецов пускали по морю в лодке. В одном из сказаний, записанных в «Сумиёси синдайки», говорится, что деревянные и каменные изображения ладьи устанавливались в усыпальнице императора. Возможно, что первоначально сам саркофаг имел форму ладьи. Примечательно, что при раскопках одного из курганов на севере Кюсю был обнаружен высеченный на камне рисунок, изображающий лодку типа гондолы, на корме которой стоит человек с веслом, на носу — нечто вроде двух мачт с парусами, на лодке также сидит птица. В верхней части лодки справа находится круглый диск, напоминающий солнце, слева — диск поменьше, вероятно лунный, ниже — сидящая жаба. Изображения птицы и жабы вместе с луной и солнцем встречаются и в Китае, и в Корее. Этот магического назначения рисунок, должно быть, представлял путешествие души в обитель мертвых.
Интересен также тот факт, что, судя по текстам, сама усыпальница часто называлась «лодкой» (фунэ), а вход в нее — «вход в лодку» (офунэири). Во врем:у обрядов изображение лодки часто устанавливалось на специальных двухколесных повозках. Вероятно, с понятием лодки связывалось давнее верование, что боги приплывают на священное действо из-за моря, отсюда понятие бога-чужака, марэбитогами, эбису, которое приобрело особое значение на островах Рюкю и, возможно, изначально связано с австронезийским этнокультурным компонентом японского мифопоэтического универсума.
Связь лодки с ранним похоронным обрядом, по мнению исследователей, подтверждается и мифологическим сюжетом о первопаре божественных предков Идзанаги и Идзанами. Например, в мифологическом своде «Нихон секи» говорится: «И вот, соединившись как муж и жена, породили они прежде всего Хи-
2*