Осуществление аграрно-крестьянской революции в ходе Гражданской войны между Севером и Югом вызвало резкий рост спроса на сельскохозяйственную технику со стороны фермерских хозяйств. «По переписи 1 июня 1900 г. в Соед. Штатах было земли под фермами 838,6 млн. акров, то есть около 324 млн. дес. Число ферм - 5,7 млн., так что среднее на 1 ферму - 146,2 акра (ок. 60 дес). И вот, производство земледельческих орудий для этих фермеров равнялось 157,7 миллионам долларов в 1900 году… Русские цифры до смешного малы по сравнению с этими, и малы они потому, что велики у нас и сильны крепостнические латифундии» (Ленин 1968: 78). В Российской империи производство сельскохозяйственных машин в 1900-1903 гг. составляло всего 12,1 млн рублей в год, да еще ввозилось из-за границы на 15,2-20,6 млн рублей в год, то есть в 10 раз меньше, чем в США. Отсюда отсталость и неэффективность российского сельского хозяйства, которую обеспечила России «великая» Крестьянская реформа 1861 г.
Главный тормоз развития России - помещичье землевладение
Многие в современной России, как и 150 лет назад, поют дифирамбы «великому освобождению» крепостного крестьянства от рабства, но от чего освободили крестьян в 1861 г. - большой вопрос. При Николае I известный либеральный помещик решил осчастливить своих крепостных крестьян и дать им вольную, но старый крестьянин его спросил: «А как быть с землей-кормилицей? Чья она будет?» Помещик даже удивился: «Земля, конечно же, моя! Зато вы больше не будете крепостными, а будете свободными сельскими обывателями!» Мудрый крестьянин ответил своему либеральному помещику: «Пусть лучше мы будем Вашими, зато земля-кормилица будет Нашей!» (Ключевский 2005: Лекция LXXXV).
Согласно переписи населения 1857-1859 гг., в крепостной зависимости находилось всего 23,1 из 62,5 млн человек, населявших тогда Российскую империю. И, как указывал историк В. О. Ключевский, к 1850 г. более 2/3 дворянских имений и 2/3 крепостных душ были заложены в обеспечение взятых у государства ссуд. Поэтому для освобождения крестьян достаточно было ввести про- цедуру принудительного выкупа заложенных имений - с уплатой помещикам лишь небольшой разницы между стоимостью имения и накопленной недоимкой по просроченной ссуде (Там же: Лекция LXXXVI). В результате такого выкупа большинство имений перешло бы к государству, а крепостные крестьяне автоматически перешли бы в разряд государственных, то есть фактически лично свободных крестьян. Но такой расклад был крайне невыгоден помещикам, и «Великая крестьянская реформа» 1861 г. была проведена не в интересах крестьян, а исключительно в интересах помещиков, когда крестьяне перестали считаться крепостными, но стали считаться временнообязанными. Крестьянские дома, постройки, все движимое имущество крестьян было признано их личной собственностью. Помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, однако обязаны были предоставить в пользование крестьянам усадебную оседлость и полевой надел. При выкупе надела основную сумму помещик получал у государства, а крестьянин обязан был немедленно уплатить помещику 20 % выкупной суммы, остальные 80 % вносило государство, таким образом давая крестьянам казенную ссуду под выкуп земли. Крестьяне должны были погашать ее в течение 49 лет равными платежами по 6 % выкупной суммы ежегодно (Там же: Лекция LXXXVI). Таким образом, крестьяне суммарно уплачивали 294 % выкупной ссуды. Уплата выкупных платежей была прекращена только благодаря Первой русской революции и лично П. А. Столыпину. К 1906 г. крестьяне уже заплатили 1571 млн выкупа за земли, стоившие всего 544 млн рублей, то есть фактически они уплатили тройную цену.
Еще одним результатом антикрестьянской реформы 1861 г. стало появление так называемых «отрезков» - части земель, составлявших около 20 %, которые до реформы были в ведении крестьян, а после оказались в ведении помещиков и не подлежали выкупу. Раздел земли был проведен помещиками так, что крестьяне оказались отрезанными помещичьей землей от водопоя, леса, большой дороги, церкви, от своих пашен и лугов, в результате чего они искусственно принуждались к аренде помещичьей земли на кабальных условиях. «Во-первых, земли, оставленные в надел крестьянам после той экспроприации крестьян в пользу помещиков, которая называется великой реформой 1861 г., несравненно хуже качеством, чем земли помещичьи… Во-вторых, в массе случаев земли крестьянам при “освобождении” их от земли помещиками в 1861 г. отмежеваны таким образом, что крестьяне оказались в западне у “своего” помещика. Русская земско-статистическая литература обогатила науку политическую экономию описанием замечательно оригинального, самобытного, едва ли где-нибудь виданного еще на свете, способа ведения помещичьего хозяйства. Это - хозяйство посредством отрезных земель… Реформа 1861 г. оставила в наделах крестьян земли несравненно более худшие нежели у помещиков, а кроме того крестьяне были “освобождены” в 1861 г. от необходимых для их хозяйств водопоев, выгонов и т. п.» (Ленин 1968: 66).
Вплоть до 1906 г., несмотря на юридическую отмену крепостного права, сохранялся фактический запрет на уход «обязанных» и «выкупных» крестьян со своего участка земли, что указывает на сохранение крепостного права как социально-экономического института. Именно крупное помещичье землевладение и остатки крепостничества в Центральной России сформировали основные социально-экономические предпосылки Октябрьской революции 1917 г. Таким образом, Крестьянская реформа 1861 г. законсервировала отсталость аграрного строя России и заложила экономический фундамент Октябрьской революции 1917 г. Крестьянские хозяйства в основной своей массе носили не товарный, а продовольственный характер, так как крестьяне не могли даже дотянуть до нового урожая и не являлись субъектом внутреннего рынка и потребителями промышленных товаров российской индустрии.
После «великой» Крестьянской реформы 1861 г. крестьяне получили отнюдь не равные наделы земли. И по данным статистики, в 1905 г. бывшие крепостные крестьяне имели во владении в среднем по 6,7 десятин, бывшие удельные крестьяне - по 9,5 десятин, а бывшие государственные крестьяне - по 12,5 десятин на двор. В то время как прибалтийские крестьяне имели по 36,9 десятин, а казаки - по 52,7 десятин на двор (Ленин 1968: 64). То есть у прибалтийских крестьян земли было столько же, сколько у немецких гроссбауэров, а у казаков - почти как у американских фермеров. И те и другие в отличие от крестьян центральных губерний имели возможность вести товарное производство на своих земельных наделах и не испытывали на себе гнет остатков крепостничества.
Общая величина земельного фонда в европейской части России в начале ХХ в. была равна 280 млн десятин, а в США под фермерскими хозяйствами было 324 млн десятин. С учетом земель в Сибири и на Дальнем Востоке Россия и Соединенные Штаты имели примерно одинаковые масштабы сельхозугодий. Но в США эту землю обрабатывали 5,7 млн фермерских хозяйств, в которых на одно хозяйство приходилось около 60 десятин земли, а в России значительную часть земельного фонда занимали помещичьи хозяйства. В 1905 г. латифундии площадью свыше 1000 десятин составляли 65,7 % частного землевладения, причем более половины (54,4 %) из них составляли латифундии с площадью более 5000 десятин, хотя оптимальным размером для уровня развития агротехники начала ХХ в. были хозяйства от 50 до 500 десятин.
Нигде в мире не видывали капиталистических хозяйств площадью от 5 до 650 тыс. десятин, а в России было два поместья, занимавшие площадь в 1250 тыс. десятин (Анфимов 1969: 27-29). 155 земельных магнатов имели 16,2 млн десятин, то есть более 1/5 всего частного земельного фонда (БСЭ 1974, ч. II: 111). «…Латифундии имеются необъятные: семьсот собственников владеют в среднем по тридцать тысяч десятин каждый… Выделяя все владения свыше 500 десятин, получаем двадцать восемь тысяч собственников, владеющих 62 миллионами десятин, то есть в среднем по 2227 дес. на каждого. В руках этих 28 тысяч три четверти всего частного землевладения… Из 27 833 владений 18 102, то есть почти две трети, принадлежат дворянам, и земли у них 441/2 млн. дес., то есть свыше 70 % всего количества земли под латифундиями» (Ленин 1968: 62).
А вот в крестьянском землевладении картина прямо противоположная: «136,9 млн. десятин находится во владении 12,25 млн. крестьянских дворов. В среднем это дает по 11,1 десятин на двор. Но и надельная земля распределена не равномерно: почти половина ее - 64 из 137 млн. десятин находится в руках 2,1 млн. богатых землей дворов, т. е. у одной шестой общего числа… Больше половины надельных дворов - 6,2 млн. из 12,3 имеют по 8 десятин на двор… Если предположить, что для сведения концов с концами в земельном состоятельном хозяйстве нужны не менее 15 десятин, то получим 10 млн. крестьянских дворов, стоящих ниже этого уровня» (Там же: 62-63). По некоторым расчетам, на крестьянскую семью из 5-6 человек, имеющую 2-3 работников, необходимо иметь 10-15 десятин посевных площадей, а всего - 20-25 десятин землевладения, для того чтобы полностью использовать запас годового рабочего времени такой крестьянской семьи и жить исключительно за счет сельскохозяйственного труда (посчитано по: Струмилин 1966: 177).
В «Записке представителей земских учреждений в комиссию о Центре» величина аграрного перенаселения Центра Европейской России определяется следующим образом: «В данном районе только 21 % из числа всех работников нужны в сельском хозяйстве, а 79 % - составляют избыточное сельское население» (Симонова 1971: 254). А общая величина аграрного перенаселения России в 1913 г. оценивалась в 32 млн человек (Анфимов 1969: 55). Таким образом, в России на одном полюсе были сконцентрированы 28 тыс. огромных помещичьих латифундий, существовавших в основном за счет пережитков крепостничества, а на другом - 10 млн крестьянских дворов, мизерные наделы которых не обеспечивали им даже физического выживания. И при этом 32 млн пар крестьянских рук были избыточны для нужд сельскохозяйственного производства. Основная масса этих лишних рук и ртов была сосредоточена в центре Европейской России, где сохраняли свое господство огромные помещичьи латифундии.
Роль передельной общины в революции 1917 г.
Еще одним фактором, тормозившим развитие аграрного строя России после реформы 1861 г., была общинная форма землевладения. Она вместе с сопутствующими ей чересполосицей, принудительным севооборотом и круговой порукой создала такой тип производственных отношений, при котором общинники во всех своих действиях были взаимосвязаны и взаимозависимы. В центральных российских губерниях, где господствовала русская передельная община, постоянно уравнивавшая условия хозяйствования крестьян, передел земельных наделов осуществлялся каждый год. Ежегодные переделы делали неэффективным введение передовой агротехники, так как даже основная отдача от внесенных весной удобрений доставалась следующим владельцам наделов. Поэтому к общинной земле относились как к военнопленному: минимально кормили, но не очень заботились.
Чтобы изменить отношение крестьян к своим наделам, в 1893 г. Александр III принял закон о 12-летнем периоде передела (передел земель в общине 1 раз в 12 лет). На 12 лет крестьяне успокаивались и трудились на выделенных им наделах, но через каждые 12 лет крестьянская масса снова возбуждалась, борясь за лучшие наделы и требуя справедливости. Поэтому уже в 1905 г. (через 12 лет после 1893 г.) Россия получила революцию с мощнейшими крестьянскими выступлениями с главным требованием «черного передела»: отобрать земли у помещиков и передать их крестьянам. В 1905 г. армия была сильна и верна царской власти, а крестьяне не имели оружия, чтобы силой отобрать землю у помещиков, но ситуация в корне изменилась в 1917 г.
С. Ю. Витте вспоминал, что в ноябре - декабре 1905 г. такие столпы реакции, как генерал Трепов и адмирал Дубасов, напуганные крестьянским движением, сами предлагали отдать бесплатно крестьянам половину помещичьих земель, дабы сохранить другую половину в своей собственности (Витте 2002: 9). П. А. Столыпину удалось подавить революционный террор 1905-1907 гг., а его аграрная реформа серьезно продвинула развитие в России капиталистических отношений, создав фермерские, хуторские хозяйства. За 1906-1916 гг. из общины вышло около 2,5 млн, или 26 %, дворовых хозяйств, половина из которых продала свою землю, а другая половина начала вести товарное производство, как в США. Столыпин активно поощрял переселение крестьянских семей из густонаселенной европейской части России в Сибирь. Переселилось около 3 млн крестьян, сформировав в Сибири класс «российских фермеров», продукция которых высоко ценилась на европейских рынках.
Но российский помещичий класс всячески противоборствовал столыпинским реформам и переселению крестьян в Сибирь и на Дальний Восток. Вот свидетельство С. Ю. Витте: «Многие из влиятельных частных землевладельцев-дворян и их ставленники в бюрократическом мире Петербурга, а прежде всего министр внутренних дел П. Н. Дурново, считали переселение в Сибирь вредной мерой. Они утверждали, что мера эта может иметь дурные политические последствия, в сущности говоря, при откровенном разговоре и суждениях об этом деле ясно выражалась крепостническая мысль, а именно: если крестьяне будут выселяться, то земля не будет увеличиваться в цене, потому что известно, что чем больше количество населения, тем более увеличиваются и цены на землю… Желательно, чтобы не помещик искал рабочих, а рабочие умирали с голоду от неимения работы, тогда рабочие руки будут гораздо дешевле, а потому и лучше» (Витте 2002: 441-442).
Помещики активно боролись против развития капитализма по американскому образцу в Сибири, опасаясь конкуренции «русской Америки», для этого был введен так называемый «Пермский перелом», то есть внутренняя таможня, препятствовавшая проникновению сельскохозяйственной продукции сибирских крестьян в центральные губернии, так как она была значительно дешевле продукции помещичьих хозяйств, основанных на пережитках крепостничества. «Боясь конкуренции с Америкой, мы создаем себе Америку у себя, бок о бок с Россией и не в одной только Сибири, а на всем пространстве малонаселенных заволжских степей», - жаловался в «Русском вестнике» представитель интересов помещичьего дворянства К. Ф. Головин (цит. по: Симонова 1971: 245).