Реалии второй строфы относятся к канону Страстной пятницы, но в метафорическом соотнесении плащаницы и ветхого невода рыбаков Генисаретского моря (или невода из притчи) происходит обратный отсчет времени евангельской истории. Это уже не только Страстная седмица, но и намек на будущих апостолов и истоки Церкви. «Генисаретский мрак Великопостныя седмицы» в таком контексте представляет криптограмму, где слово «мрак» имеет разнонаправленную соотнесенность и в микроконтексте, и в подтексте. Применительно к Страстной неделе оно вполне ясно и намекает не только на мрачный смысл евангельских событий, но и на символическую тьму над Голгофой. Этот образ явно соотносится с некоторыми семантическими гранями «черного солнца», буквально пронизывающего всю книгу «Tristia» [24, р. 126] и эссе «Скрябин и христианство». Р. Пшибыльский обыгрывает антитезу «черного солнца» и «золотого солнца» дароносицы [25, р. 121] как емкие символы смерти и бессмертия. Применительно к Генисаретскому морю слово «мрак» может подразумевать духовную тьму и трагическую историю Церкви. Вспоминается и «митра мрака» из стихотворения «Кто знает, может быть, не хватит мне свечи…». Первый зачин оттеняет тему Христа и Церкви, его невесты. Второй зачин более строго и однотонно соединяется со строфой, развивая погребальную тему пасхальной литургии, тему страстей Господних.
Трагический настрой третьей строфе придают емкие эпитеты, усиленные рифмой: «иерея возглас сирый», «одичалые порфиры». Е. А. Тоддес указывает как на источник последнего образа на стихотворение Баратынского «Последняя смерть» [21, с. 38], которое завершается видением земли без людей. «Мандельштама мучила мысль о земле без людей», - вспоминала Н. Я. Мандельштам [5, с. 494]. Сходные визионерские порывы, вдохновленные тем же источником, породили целый мотивный комплекс в лирике М. Зенкевича: от знаменитой книги «Дикая порфира» до неопубликованного замысла «Под мясной багряницей». Порфира (багряница) в мандельштамовском «Исаакии» подразумевает в первую очередь праздничные одеяния священников, перенося на них признак одичалого мира за стенами собора. Но коннотации, восходящие к Баратынскому и Зенкевичу, создают эсхатологический подтекст. Еще более уместно выглядит евангельская аллюзия: «И воины, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову, и одели на Него багряницу» (Лк. 19: 2). Контрапунктом звучат «ветхозаветный дым на теплых алтарях» и «снег чистый на плечах» священника, воплощая возвращение к истокам христианства в России 1920-х, в холоде и «чаде небытия». Словосочетание «Смиренник царственный», однако, может относиться не только к служителю, но и к самому Иисусу. Р. Пшибыльский считает образ иерея субститутом образа Спасителя, Царя Царей и смиренного Агнца [25, р. 121]. В ранней редакции проступает игра прямых и метафорических значений «молочной белизны» - «снега чистого», равновесие царственности и сиротства в одичалом мире, радости и скорби. Поздняя редакция зачина вновь усиливает печаль и скорбь.
Семантическую основу следующих строк «Исаакия» составляет характерная для творчества Мандельштама 1920-х годов «хлебная» метафорика, исследованная в работах С. Бройда, К. Тарановского, О. Ронена, особенно подробно - в статье Е. Тоддеса [22]. Здесь она восходит к «христианской символике духовного хлеба» [20, с. 56], в частности, к притче о сеятеле [23, р. 136], к некоторым фрагментам евангелий и апостольских посланий [22, с. 186-187], к мифологическому субстрату [Там же, с. 192-193], к евхаристической символике. Показан алгоритм семантических ходов метаморфного образного ряда. Можно только добавить, что архаика мифа об умирающем и воскресающем божестве более явно проступает в пасхальной образности первой редакции стихотворения об Исаакии.
Самой сокровенной мыслью стихотворения, ради которой оно, быть может, и написано, становится признание в верности русскому храму: «Не к вам влечется дух в годины тяжких бед, / Сюда влачится по ступеням / Широкопасмурным несчастья волчий след, / Ему ж вовеки не изменим» [8, с. 154]. Если вспомнить, что в годы написания стиха разворачивалась история с литовским подданством Мандельштама, это признание приобретает жизненную конкретность и превращается в ритуальный текст выбора судьбы. Не исключено, что первоначальный замысел менялся именно в этом направлении. Мандельштам в 1921 году, после уговоров Юргиса Балтрушайтиса, подал документы в Литовскую миссию о принятии литовского гражданства, но затем передумал, догадываясь, чем ему может грозить решение остаться в России. Трудно сказать, как хронологически соотносится написание стиха и принятие поворотного решения. Письмо о хлопотах датируется маем-июнем 1921 года [11, с. 28], т.е. между первой и второй редакцией. Возможно, переделанное стихотворение стало для Мандельштама своеобразной укрепляющей дух молитвой и сыграло определенную роль в истории несостоявшегося спасения. Эта версия причины изменений, внесенных в текст, не противоречит двум другим. Кампания властей по изъятию церковных ценностей, о которой говорит Е. Тоддес [21, с. 39], коснулась Исаакиевского собора в мае 1922 года, 6-го мая был арестован патриарх Тихон, а в конце мая в Берлине выходит в свет вторая редакция «Исаакия». Гибель Н. Гумилева могла встать в ряд знаковых событий, углубивших трагическую сторону мандельштамовского христианства, чем объясняется перекличка с «Заблудившимся трамваем» в «Исаакии» [4, с. 36]. Эта версия имеет расширенный вариант, подразумевающий также панихиду по Пушкину, смерть Блока и, как итог, вариант авторского мифа о Смерти поэта [19, с. 33-36].
Е. А. Тоддес связывает воедино приятие революции Мандельштамом и христианскую линию его идеологии: «Русская революция и христианство мыслятся как духовно и исторически соотносимые феномены: ?свободен раб?- ?И сохранилось <…> // Зерно глубокой полной веры?. По-видимому, источники свободы здесь - и христианство, и революция, что переводит проблему ?сумерек свободы? в иную плоскость. Это и нечто в корне иное, чем ?неосвященный мир? начала гражданской войны в стихах о патриархе Тихоне» [21, с. 39]. Думается, что строка «зане свободен раб, преодолевший страх» [8, с. 131] в большей степени возрождает евангельские мотивы и обращена поэтом не к освобожденным революцией рабам, а к самому себе и к идеальному носителю культуры-церкви. Весь исторический контекст начала 1920-х, а именно расправа над священнослужителями, изъятие церковных ценностей, осквернение церквей, подавление восстания в Кронштадте, другие расстрельные акции, общее отношение власти к инакомыслию и т.п. - все это усложняет обозначенную Е. А. Тоддесом логику развития идеологии Мандельштама. Тот факт, что стихи с насыщенной религиозной символикой были обречены увидеть свет только в эмигрантских изданиях, вряд ли поддерживал в поэте его утопию сближения христианства и революции. Эта утопия, несомненно, имела место, но она постоянно вступала в диалог с трезвым осмыслением происходящего и реальной логики его развития. Поливариантность и амбивалентность поэтики Мандельштама, быть может, во многом питались этим балансированием идеальных чаяний и построений, с одной стороны, и трагических откровений с другой. Не исключено, что потребность в создании второй редакции «Исаакия», выдержанной в более скорбных тонах, возникла у поэта именно в связи с тем, что маятник его мысли качнулся в сторону неизбежности трагического исхода. Принятое Мандельштамом решение остаться в России заставило его иначе взглянуть на свою позицию и свое будущее.
Таким образом, сравнение двух редакций стихотворения об Исаакиевском соборе, которые, по нашему предположению, в определенный момент сосуществовали в поэтическом хозяйстве Мандельштама, говорит о внутренней динамике его христианских исканий и соответствующих мотивных комплексов. Литургические, архитектурные, ветхозаветные, евангельские, русские мотивы в ранней редакции стихотворения отражают тот аспект христианской эстетики в понимании Мандельштама, который наиболее полно был воплощен в эссе «Скрябин и христианство»: «свободное и радостное подражание Христу» [8, 202], сплав скорби и духовного веселья. Во второй редакции стихотворения об Исаакии поэт исключает архитектурную образность и сосредотачивается на трагических аспектах христианства, подразумевая судьбу христианского художника и русской Церкви. Наряду с уже названными в литературе причинами изменений, внесенных в стихотворение (гибель Гумилева, смерть Блока, кампания по изъятию церковных ценностей), следует назвать и принятое поэтом решение остаться в России и встретить уготованную ему судьбу.
Список литературы
1. Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Э. Соч.: в 2-х т. / сост. П. М. Нерлера; подг. текста и комментарии А. Д. Михайлова и П. М. Нерлера. М.: Художественная литература, 1990. Т. 1. С. 5-64.
2. Гумилев Н. С. Соч.: в 3-х т. М.: Художественная литература, 1991. Т. 1. 590 с.
3. Завадская Е. В.Небесный Иерусалим и пути к нему, начертанные поэтом Осипом Мандельштамом // Лики культуры: альманах. М.: Юность, 1995. Т. 1. С. 456-467.
4. Левинтон Г. А. Мандельштам и Гумилев. Предварительные заметки // Столетие Мандельштама. Mandelstam Centenary Conference. Tenafly: Эрмитаж, 1994. С. 30-44.
5. Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М.: Согласие, 1999. 750 с.
6. Мандельштам О. Э. Камень. Серия «Литературные памятники». Л.: Наука, 1990. 398 с.
7. Мандельштам О. Э.Полн. собр. соч. и писем: в 3-х т. / сост., подгот. текста и коммент. А. Г. Мец. М.: ПрогрессПлеяда, 2009. Т. 1. 808 с.
8. Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 4-х т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993. Т. 1. Стихи и проза. 1906-1921 / сост. П. Нерлера,
9. А. Никитаева. 369 с.
10. Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 4-х т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1993. Т. 2. Стихи и проза. 1921-1929 / сост. П. Нерлера, А. Никитаева. 704 с.
11. Мандельштам О. Э. Собр. соч.: в 4-х т. М.: Арт-Бизнес-Центр, 1994. Т. 3. Стихи и проза. 1930-1937 / сост. П. Нерлера, А. Никитаева. 528 с.