УДК 1:316.3:316.423
Луганский национальный университет им. Тараса Шевченко
ДИВЕРСИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОЙ МАКРОЭВОЛЮЦИИ: ВОСТОЧНОХРИСТИАНСКАЯ МИРОСОЦИЕТАЛЬНОСТЬ КАК ЭВОЛЮЦИОННЫЙ КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ДИСКЕТ
Попов В.Б.
Постнеклассическая трансформация научного познания привела его в состояние чем-то напоминающее диссипативное, некогда четкие структуры стали размываться, релятивизируя прежнее деление наук на точные и гуманитарные, вместе со строгой иерархией их эвристического потенциала. Наука из некой кристаллической системы приобрела вид векторного поля, резолю- тирующего самые различные тенденции, колеблющиеся под действием противоположных сил. “Квантование” научного знания вкупе с его дифференциацией/специализацией вызывает усиление интеграционист- ских тенденций, в частности, в русле универсального эволюционизма, распространяющего интегральную связь на все сферы научного познания. Доказательством этому служит и бурное развитие эволюционной эпистемологии [1]. В структуры “классической” науки инкорпорируются массивы не и вне научного познания (образное мышление/искусство, недискурсивная интуиция /теология, ценностно-антропные аспекты и т.д.), хотя, видимо, и не в духе соловьевского “всеединства”. Говорят уже о “меганауке” и даже “постнауке”.
Все эти процессы не могут не релятивизировать классические отношения между уровнями познания (всеобщее, особенное, единичное), наглядным подтверждением чему служит, в частности, робертсоновский концепт (“глокализация”) а еще задолго до него “мно- гоединство” Л. П. Красавина. Данная проблема уже затрагивалась нами [2, с. 80-84]. Полученные выводы можно свести к следующим положениям. Одинаково неприемлемым представляется как гегелевско- марксистская абсолютизация всеобщности, так и позитивистско-номиналистическая тенденция примата единичного. Правильный путь видится через выделение концептуально-значимых социетальных форм, отражающих сущностные закономерности антропосоцие- тальности как предельной полноты бытия мир - человеческой реальности [3]. Здесь должны быть задействованы парадигмы уже постнеклассической тоталлогии, основы которой были заложены В. В. Кизимой [4; 5]. Следует особо выделить положение о целостнодискретном характере тотальности с возможностью дивергенции в любом ее компоненте [4, с. 28-31]. Тем самым определенная часть тотальности, неся в себе все свойства целого, сама оказывается тотальностью. В. В. Кизима предлагает именовать это качество “принципом диверсизации” [4, с. 30], что перекликается с гегелевскими соображениями о том, что всеобщее как тотальность предполагает, что ее различные члены суть также эта тотальность [6, с. 379, 100, 341]. Под диверси- зацией исследователь понимает “излом” монотонного однообразия культурной эволюции за счет смены масштабов развертывания, например, через детализацию ее отдельных сторон (восточные культуры) [4, с. 31]. По нашему мнению, данный “излом” может происходить и по вертикали как переход с одного уровня исследования на другой по линии “общее - особенное - единичное”. Тоталлогические формы / дискреты как раз и связывают эти уровни по мере приближения ко всеобщему, становясь дискрет-концептами, то есть выразителями сущностных тенденций макроэволюционных процессов и свойств исторических объектов.
Так формационная теория возникла на материалах эволюции европейских обществ (“европейский путь развития” по Л. С. Васильеву), а неевропейские общества как тоталлогические дискрет-концепты оказались в ней парадигмально чужеродным элементом. Однако их концептуализация в ходе третьего витка дискуссий по проблемам общественной макроэволюции (19871991 гг.) разрушила саму “пятичленку”, как предельное воплощение примата неких всемирно-исторических законов, которые, тем самым, развертывались независимо от самой истории, а чаще всего - вопреки ей.
Постулируемый нами Антропосоциетальный Универсум формируется напряжениями идущими от двух его полюсов Исторического и Социального континуумов, где первый задает тенденцию к трансформации, прорыву в иное измерение, в иной уровень (историза- ция), а другой - ориентируется на воспроизводство, функционирование уже имеющегося (социализация) [3, с. 67-68]. Между двумя этими началами выстраиваются шкала дискрет-концептов, правда, с разной степенью всеобщности, что дает еще одну иерархию уже не по горизонтали, а по полноте содержания.
Традиционная Китайская (дальневосточная) миро- социетальность тяготеет к социальновоспроизводственному континууму и может рассматриваться в качестве эталонной, а Западная - к историкотрансформационному [2]. Отсюда выводится адаптивный, традиционно именуемый циклическим, тип социальной динамики и линейно-поступательный, преобразовательный (формационный) путь развития соответственно. В последнем парадигмально значимые тоталлогические формы (дискрет-концепты) выстраиваются постадиально: античность - Греция и Рим, средневековье/феодализм - Франция, Новое время/капитализм - Англия. Возможны и промежуточные формы - раннее Новое время [7] с соответствующими репрезентантами: североитальянские города, северо-запад Европы - исторические Нидерланды, а П. Ю. Уваров в подобном качестве видит еще и французский абсолютизм [7, с. 116-119].
Что касается неевропейских обществ, то с формированием всемирных структур, начиная с Великих географических открытий, нарушается однозначность и гомогенность процессов. В результате колониальной экспансии происходит разрыв с традиционным Востоком и возникают новые формы, утратившие в известной мере традиционалистскую идентичность, но не ставшие однотипными с западными. Не вдаваясь в проблему “восточного” капитализма и “догоняющей” модернизации, отметим, что, как нам представляется, эти трансформации носят нелинейный, астадиальный характер [8], а общества, возникшие в итоге, - это продукт качественно нового типа общественной макроэволюции - сопряженного [9, с. 19-50, 52-53]. Определения типа “смешанное”, “гибридное”, “переходное” общество слабо отражают суть дела, поскольку прошлое и будущее здесь не разведены во времени, а сосуществуют не в виде “пережитков” и “современности”, а совмещены в сфероидном континууме будущепрошлого и прошлобудущего [10, с. 428-430]. В этом и состоит сущность ас- тадиальных и историко-социетальных форм, как неформационных, где их динамика представлена в нелинейных типах развития (маятниковый, циклический, сопряженный), опосредуясь отношениями превращен- ности [11].
Антропосоциетальный Универсум не конституируется единственной шкалой, связывающей Исторический и Социальный континуумы, Трансформацию и Воспроизводство, а представлен в виде поля взаимодействия, формируемый целым рядом бинарных связок, касающихся тех или иных измерений антропосоциетальности [3, с. 67-69]. Попытка дать исчерпывающий набор связок представляется бесперспективной ввиду неисчерпаемости человеческого миробытия. В качестве наиболее фундаментальных, в рамках нашей парадигмы, помимо вышеназванных, можно выделить следующие: Целое - Часть, Процесс - Структура, Пространство - Время. Прочие бинарные оппозиции есть производные от них или результат их взаимодействия (равномерность - неравномерность, полнота - дискретность, ус- ловийность - событийность, гомогенность - гетерогенность, интеграция - фрагментация, коммунитарность - индивидность и т. д.). Свой перечень связок-дихотомий, по линии глобальное - локальное, отчасти пересекающийся с нашим, дает и М. А. Чешков [12, с. 74]. Оба они могут рассматриваться как взаимодополняющие.
Итак, если развитие Западной и Китайской/дальневосточной миросоциетальности имеет смысл рассматривать как парадигмальные эволюционные дискреты (дискрет-концепты), то возможно ли выделение прочих в общей сетке бинарных оппозиций? В этой связи нам хотелось бы рассмотреть в подобном качестве Восточнохристианскую миросоциетальность. Правомочность ее существования в качестве макроци- вилизационной общности вполне убедительно доказывается Ю. В. Павленко, равно как и ее структура (Византийско-Восточнохристианская и Восточнославянская цивилизации) [13]. А. С. Ахиезер определяет социодинамику последней как инверсионный тип развития, как типологически промежуточную цивилизацию, “зависшую” между двумя полюсами - традиционным и либеральным [14, с. 312-317]. Таким образом, типологическая промежуточность здесь находится скорее в континууме временного доминирования (хронотопе), отличающегося, однако, от Западного тем, что Историческое время/пространство здесь не обрело такой же трансформирующей силы, способной перевести общество на стадиально высшую ступень, что касается прежде всего Византии. В Восточнославянской же миросо- циетальности стадиальность развертывается в отдельной системе координат (переход к индустриальной экономике, в отдельных направлениях социокультурной сферы и т.п.).
Отсюда все попытки истолковать Византийскую ми- росоциетальность в линейно-поступательном, формационном духе сталкиваются с весьма серьезными затруднениями [15, с. 174-191, 198-200]. Достаточно сказать, что даже наиболее стойкие адепты византийского феодализма (например, Г. Г. Литаврин) стали использовать феодальную терминологию по отношению к визан- тийскому обществу весьма амбивалентно, скорее не в формационном смысле, а в институциональнополитическом [16]. Впрочем, об элементах феодализма Византии писал еще Х. Г. Дельбрюк и ряд его современников [17, с. 485-486]. Современные исследователи и подавно стремятся всячески избегать термина “феодализм” применительно к византийскому обществу. Так К. В. Хвостова не применяет его вообще в своей монографии, но при этом неоднократно подчеркивает сущностные различия между западноевропейским средневековьем, где этот термин, видимо, имеет право на существование, и Византией [18, с. 37, 71, 76, 89-90, 127128].
К.В. Хвостова решительно настаивает на парадиг- мальной значимости Византийской цивилизации во всемирном историко-цивилизационном процессе. Однако остается нераскрытым ее базисный концепт (“историческая парадигма”), а также, в чем именно заключается парадигмальность византийской цивилизации. У автора есть разве что разрозненные соображения о том, что данная цивилизационная общность как историческая парадигма характеризовалась промежуточностью между средневековым Западом и мусульманским Востоком [18, с. 89-90]. Кроме того, указывается, что византийская цивилизационная парадигма характеризуется континуитетом во всех сферах общественной жизнедеятельности [18, с. 206]. Вот, собственно, и все. Ну разве что в структуру византийской исторической парадигмы включается и феномен ее специфической городской жизни [18, с. 174]. Впрочем, и здесь отсутствуют четкие выводы о парадигмальном значении византийского города. Думается все же, что смысл, вкладываемый К. В. Хвостовой в термин “историческая парадигма”, вполне соответствует нашему (тоталлогическая форма/дискрет - дискрет-концепт - парадигмальный эволюционный дискрет).
На наш взгляд, генезис византийского общества связан с эволюцией такой особой исторической формы социетальности как позднеантичная. Структурообразующим элементом здесь была фискальноадминистративная система, которой принадлежит определяющая роль в формировании специфического византийского типа общественного устройства. Государство здесь, как и на Востоке, пронизывает все уровни социе- тальности, выступает в качестве как производительной силы, так и коммуникативной системы. Ю. И. Семенов определяет социально-экономический строй Византии как политарную параформацию, возникшую на базе постсерварного (пострабовладельческого) антично- политомагнарного общества (завершающий этап античного способа производства, его тупиковый вариант, характеризующийся слиянием политарных отношений с магнарными - колонат) [19, с. 445, 454, 460, 470-471]. Принадлежность Византии к одной из разновидностей политаризма представляется несомненной, равно как и типологическая промежуточность между классическими восточными формами и западноевропейским феодализмом.
Процесс феодализации крупного военногосударственного землевладения (о чем и говорит, в частности, Г. Г. Литаврин, напр. [16, с. 3-5, 11]) не получил окончательного завершения, не структурировался в феодальную систему, будучи блокированным все теми же государственно-бюрократическими централизованными институциями. Сращенность общества и государства приводило к тому, что каждый социальноэкономический и общественно-политический кризис был одновременно и кризисом византийской государственности. После очередного кризиса государственности централизованная система управления регенерировала, что позволяет говорить о нелинейной, циклической форме социальной динамики, опять-таки сближающейся с восточными образцами. социетальный формационность политарность
Отсутствие формационного перехода от рабовладения к феодализму в византийской истории в духе “пя- тичленки” еще не свидетельствует о ее иммобильности. Это иной тип социальной динамики, связанный с колебательными процессами ассимиляции инноваций, идущих из способа производства (сфера поземельных отношений вообще и военно-государственное землевладение в частности). Колебательные движения между централизаторским и местническим началом составляют ряд циклов, каждый из которых создает качественно новую ситуацию, отличную от предыдущих. Субстратом происходящих изменений служит позднеантичное общество, развертывающееся той или иной гранью в своем замкнутом хронотопе. Даже внедрение чуждых социальных структур (латинское завоевание) лишь открыло очередной завиток данного континуума. Все последующие состояния есть лишь видоизменение исходного, не сопровождающееся прорывом в качественно иное, стадиально-высшее измерение. Нечто подобное происходило в китайской истории вплоть до начала ХХ века. Формационная догматика базируется на парадигме разрыва (социальная революция), обязанного разделить все социально-экономические, политические и социокультурные отношения на эпохи “до” и “после”. Все институты новой формации должны уже строиться на качественно иной основе, если где-то просматривается некая преемственность, “похожесть”, то она чисто внешняя, формальная. Тем самым военноземлевладельческая аристократия Сасанидского Ирана трактовалась как “феодальная”, а те же самые прослойки в Ахеменидской или Парфянской державах - как “рабовладельческие”. Однотипные формы поземельной эксплуатации позже V века именовались “феодальными”, а до того, в лучшем случае, как “рабовладельческие”, а то и просто никак.
Подобные линейно-стадиальные подходы игнорируют феномен ограниченности социальнополитических практик в условиях традиционного аграрного общества. Аналогичные условия порождают сходные действия и результаты. Еще А. Я. Гуревич связывал процесс генезиса западноевропейского феодализма с концентрацией власти на местах в руках воен- но-управляющего класса собственников, что не могло не вызывать децентрализацию и на общегосударственном уровне [20, с. 181-182, 208, 220-223]. Эти признаки не являются сугубо западноевропейской спецификой в отличие от вассально-ленной системы, распространившейся на все сферы Западной социетальности. Можно суммировать, что наличие подвластного земледельческого населения и военно-управляющей прослойки с последующей децентрализацией управления везде и всюду порождают институты феодального типа. Те черты, которые обычно трактуются как феодальные, принадлежат более широкому кругу постпервобытных докапиталистических отношений и не несут специфическую феодально-формационную принадлежность. Тем самым следует различать феодализм как систему и формацию (западноевропейское общество) и отношения феодального типа в общественно-экономической и политической сферах без формационной привязки. Последние свободно перемещаются во времени и пространстве Антропосоциетальности вне всякой исторической стадиальности.