3. Дихотомия «свои -- чужие»
Образ «чужих» представлен более широко, как правило, за счет использования маркера чуждости they в высказываниях, образующих антитезу, зачастую включающих градацию, подчеркивающих глубину различий между двумя сторонами конфликта, их взаимоисключаемость. Например: We don't trust them. They don't trust us. They hate us. We hate them. Where will it end? -- Мы им не доверяем. Они нам не доверяют. Они нас ненавидят. Мы их ненавидим. Где же этому конец? [Miklowitz, 2003, p. 115]. Однако вопрос, завершающий данный пример, хоть и является риторическим, тем не менее заставляет подумать над ответом, так как речь идет не о том, когда это все закончится, а где (where?). Надежда на завершение конфликта непоколебима, но какой ценой и при каких обстоятельствах этого удастся добиться, остается неизвестным.
Обратимся к другому примеру, где арабы предстают в образе «чужих», несмотря на попытку включить их в круг «своих»:
He knew about Arabs. Boy, did he know.
It was one thing to sit beside one in an old van -- a friendly Arab, one of “ours”. Even that could make your neck prickle. But if you'd stood in a street in Gaza and had them running at you in waves, with masks covering their faces, hurling stones and curses at you, if you'd patrolled in Nablus and never known when a rock was going to drop on your head, if you'd driven in an open jeep through the streets of Hebron or the roads of the West Bank and not known when you might get hurt or even killed… then you knew. -- Он все знал про арабов. Хорошо знал. Одно дело сидеть рядом с арабом в старом автобусе -- добрым арабом, одним из «наших». Даже от этого по спине бегают мурашки. Но если ты бывал на улицах Газы и на тебя неслись волны арабов, в масках, забрасывая тебя камнями и проклятиями, если ты патрулировал Наблус, не зная, когда тебе на голову может упасть булыжник, если ты ездил в открытом джипе по улицам Хеврона или по дорогам Западного берега, не зная, когда тебя могут ранить или даже убить… тогда ты уж точно знаешь [Banks, 1994, с. 34].
В этом примере приводятся рассуждения о конфликте шестнадцатилетнего Нимрода, восхищающегося своим старшим двоюродным братом, отслужившим в израильской армии. Как видно, при включении арабов в круг «своих», «наших», обозначение этого круга взято в кавычки (“ours”), что указывает на условность, виртуальность подобного включения. Речь все же идет об образе «чужих», актуализирующемся и посредством градации с использованием параллельных конструкций (в условных придаточных), и гиперболизацией количества (in waves), и применением зевгмы (hurling stones and curses at you), усиливающей драматизм описания, и игрой коннотаций при использовании синонимов a rock (как правило, большая глыба [Longman Dictionary]) и a stone (небольшой камень [Longman Dictionary]).
4. Дихотомия «свои -- иные»
Однако попытки объединить израильтян и палестинцев в единый круг «своих» имеют достаточно устойчивую тенденцию в исследуемых произведениях, и, хотя полного включения не происходит, появляется противопоставление неким третьим силам в лице политической и военной верхушки Израиля. Обратимся к следующему примеру: Maybe because… in that moment […] she had an insight into the man he [the Palestinian] might have been if we weren't all locked into this bloody situation. A situation in which soldiers like me can find themselves beating up prisoners and breaking their arms because they threw stones. -- Может быть, потому, что в тот момент она разглядела в нем [палестинце] человека, которым он мог бы быть, если бы мы все не оказались в этой проклятой ситуации. Ситуации, в которой солдаты, как я, избивают заключенных и ломают им руки за кидание камней [Banks, 1994, p. 220].
Эти слова принадлежат молодому человеку, уже отслужившему в из раильской армии. Указание на палестинцев и израильтян происходит с помощью местоимения мы (we), объединительный характер которого усиливается за счет лексемы совместности “all”.
Подобные примеры наталкивают на мысль о том, что в данных произведениях израильтяне и палестинцы все чаще выступают в роли не «своих» и «чужих», а «своих» и «иных», авторы подчеркивают стремления двух народов к поиску точек соприкосновения, к налаживанию диалога, к мирному сосуществованию. Это проявляется также и в высказываниях, сравнивающих обе стороны (In destroying them [Palestinians], we destroy ourselves [Israelis]! They are like us! No worse, no better! -- Уничтожая их [палестинцев], мы уничтожаем себя [израильтян]! Они такие же, как мы! Не хуже, не лучше! [Banks, 1994, p. 279]); в фрагментах, где персонажи готовы поставить себя на место противоположной стороны (The only thing that will ever make it [the situation] change is if we [Israelis] put ourselves in their shoes and try to recognize their humanity! -- Единственное, что может исправить ситуацию, так это если мы [израильтяне] поставим себя на их место и попытаемся признать их человеческие права! [Banks, 1994, p. 278]). Помимо лексем совместности, инклюзивного we, риторических вопросов о завершении конфликта, подобные высказывания богаты глаголами перцепции (hear, understand, talk, listen), могут указывать на этническую близость двух народов, зачастую носят характер лозунга или афоризма, нацелены на развенчание стереотипов, как, например, в следующем отрывке: Maybe, if we get to know each other, talk about our differences, we can become friends instead of enemies. -- Возможно, если мы лучше узнаем друг друга, поговорим о наших различиях, мы сможем стать друзьями, а не врагами [Miklowitz, 2003, p. 108].
В финальном фрагменте произведения “The Enemy Has a Face” приводятся философские мысли главной героини, 15-летней израильской девочки Нетты, о ее дружбе с Лаисом: We came from the same part of the world and spoke the same language, so we needed each other. Sure, we argued, but we talked and listened to each other, too. Maybe that's how trust comes by really, listening to others so you can understand what hurts them and they can understand what hurts you. And then, maybe, you can really care enough to be friends. -- Мы были родом из одного региона и говорили на одном языке, поэтому мы были нужны друг другу. Конечно, мы спорили, но мы также разговаривали и слушали друг друга. Может быть, доверие появляется именно так, когда мы слушаем других, чтобы понять, что причиняет им боль, и чтобы они могли понять, что причиняет боль нам. И тогда, возможно, мы сможем понять друг друга и стать друзьями [Miklowitz, 2003, p. 138].
Этот фрагмент является своего рода призывом к диалогу между двумя народами: подчеркиваются сходства двух культур, обращает на себя внимание использование прагматически заряженной в данном случае единицы needed, лексического повтора лексемы same и фразы each other, обилие глаголов перцепции (talk, listen, understand) и, наконец, перекрестное построение высказывания посредством хиазма (you can understand what hurts them and they can understand what hurts you). Кульминацией фрагмента является лексема friends, которая по сути играет ключевую роль в формулировании главной мысли произведения, в названии которого использовано антонимичное слово -- enemy (“The Enemy Has a Face”). Таким образом, разрушается стереотипное представление о возможностях развития отношений между палестинцами и израильтянами.
Выводы
Мы приходим к выводу о том, что в рассматриваемых произведениях репрезентация сторон конфликта проводится преимущественно с опорой на дихотомию «свои -- иные». В подтверждение своих выводов приведем также мнение В. Б. Земскова, исследовавшего образы с позиции имагологии, утверждавшего что «в образах искусства иной тип аксиологичности, более аналитический, усложненный, но главное, искусство воссоздает мир “другого” не как другого-чужого, а как другого-иного» [Земсков, 2011, с. 20].
Как видно из проанализированных выше примеров, англоязычные авторы исследуемых произведений пытаются внести вклад в сглаживание противоречий между конфликтующими сторонами, предлагая свое видение противостояния, стремясь донести до англоязычной аудитории идею о близости двух народов, осознающих необходимость признания легитимности друг друга как единственную возможность на мирное сосуществование. Как отмечает в своем обзоре художественной литературы, посвященной палестино-израильскому конфликту, американская детская писательница Эльза Марстон, произведения, описывающие подобный конфликт, адресованные подростковой аудитории, призваны дарить надежду на возможное улучшение ситуации, в сюжете произведения это могут быть новые отношения, дружба, совместные старания ради общего блага, тем более что суровая политическая реальность такой надежды практически не дает [Marston, 2009, p. 29].
Источники и принятые сокращения
1. Теория и методология исторической науки : терминологический словарь / отв. ред. А. О. Чубарьян. -- Москва : Аквилон, 2014. -- 575 с.
2. Imagology : The Cultural Construction and Literary Representation of National Characters -- A Critical Survey. Series : Studia Imagologica / ed. H. Dyserinck, J. Leerssen. -- Amsterdam ; New York : Rodopi, 2007. -- Vol. 13. -- 476 p.
3. Longman Dictionary of Contemporary English Online [Electronic resource]. -- Access mode : https://www.ldoceonline.com/dictionary/rock.
4. Longman Dictionary of Contemporary English Online [Electronic resource]. -- Access mode : https://www.ldoceonline.com/dictionary/stone.
Литература
1. Вальденфельс Б. Мотив чужого / Б. Вальденфельс. -- Минск : Пропилеи, 1999. -- 175 c.
2. Зеленин А. В. Немцы в русской культуре (лингвистическая имагология) / А. В. Зеленин // Русский язык в школе. -- 2013. -- № 4. -- С. 63--71.
3. Земсков В. Б. Россия на «переломе» / В. Б. Земсков // На переломе : образ России прошлой и современной в культуре и литературе Европы и Америки (конец XX -- начало XXI вв.). -- Москва : Новый хронограф, 2011. -- С. 4--26.
4. Иванова Л. П. Медиалингвистика в лингвоимагологическом аспекте / Л. П. Иванова // Медиалингвистика. Выпуск 5. Язык в координатах массмедиа : материалы I Международной научно-практической конференции (6--9 сентября 2016 г. Варна, Болгария) / отв. ред. В. В. Васильева. -- Санкт-Петербург, 2016. -- С. 165--166.
5. Иванова Л. П. Синтез науки -- архитектуры -- религии как предмет лингвоимагологического описания (на материале публицистики Н. В. Гоголя) / Л. П. Иванова // Мир русского слова. -- 2015. -- № 1. -- С. 52--56.
6. Костина К. В. Аксиологический аспект языковой репрезентации образа России в современном немецком медиадискурсе : дисертация … кандидата филологических наук : 10.02.04 / К. В. Костина. -- Иркутск, 2011. -- 171 с.
7. Михальская Н. П. Образ России в английской художественной литературе IX--XIX вв. / Н. П. Михальская. -- Москва : МПГУ, 1995. -- 152 c.
8. Ощепков А. Р. Имагология / А. Р. Ощепков // Знание. Понимание. Умение. -- 2010. -- № 1. -- С. 251--253.
9. Пахолова И. В. От «чужака» к «другому» : проблема взаимодействия сообществ в феноменологии «чужого» / И. В. Пахолова // Аспирантский вестник Поволжья. -- 2015. -- № 7/8. -- С. 90--94.
10. Поляков О. Ю. Имагология : теоретико-методологические основы / О. Ю. Поляков, О. А. Полякова. -- Киров : Радуга-ПРЕСС, 2013. -- 162 с.
11. Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования / Ю. С. Степанов. -- Москва : Языки русской культуры, 1997. -- 824 с.
12. Феррони В. В. Три лика Другого : «Другой», «Иной», «Чужой» / В. В. Феррони // Вестник Воронежского государственного университета. -- 2012. --№ 1. -- С. 112--130.