Если христианская традиция в творчестве Кудряшевой представлена апелляцией к конкретным образам и отсылает к распространенным библейским сюжетам, то восточная религиозная традиция репрезентирована более абстрактно, отвлеченно. Наиболее частотным является оним «Дао» (одна из основных категорий китайской философии, путь нравственного совершенствования, совокупность морально этических норм, первопричина и источник всего сущего). В текстах Кудряшевой эта категория приобретает символическое значение, обнаруживая связь с концептуальными мотивами дороги, пути, должными привести к пониманию высшей истины: «На проселок Истинного Дао / Выберусь из темной чащи будней…» (« Когда-то давно», ЖЖ, 2004). Встречается реализация и второго значения данной категории: Дао как метод трансформации тела и сознания человека для понимания единого мироздания. Однако в текстах он приобретает сниженное, ироничное значение: «Во мне поселились градусы, / Много. Радуюсь. / Им нескучно. / Они меня поедают, / А я не мешаю. / Я превращаюсь в шарик / Или в кубик / По концепции истинного Дао ». (« Что благородным образцам он соответствует несильно...(с) », ЖЖ, 2005). Частотны случаи, когда в рамках одного текста присутствуют имена собственные, отсылающие к разным религиозным практикам. Ср.: «Можешь поверить в Будду или в Мадонну - / Прятать в ключичной ямочке крест нательный / Но не проси у них ни тепла, ни дома, / То, что другим полезно, тебе - смертельно» («Он отвечал: "Я смеялся. А что ещё оставалось?"», ЖЖ, 2006), «Я уж как-нибудь там да успокоюсь! / Буду в Будду верить или же в Вишну (« Наш ответ Чемберлену», ЖЖ, 2004) . Заметим, что и в том, и в другом случае теонимы и мифонимы находятся в альтернативных семантических и синтаксических отношениях (союз «или»). В следующем фрагменте «Помилуй, Иегова и Аллах , / Оставь меня, где всё невыразимо, / Где свет и вспышка, где слова и явь / Сплетаются усталыми руками» (« ***» («Устал. Устала. Я не здесь, я за...»), ЖЖ, 2011). «Иегова» и «Аллах» выступают в качестве номинаций бога в Ветхом Завете и Коране. Наиболее многочисленная группа лингвокультурем - культурные реалии и персоналии - представлена тремя векторами: русская, западноевропейская и античная культуры. Условно выделяются три критерия для их сопоставления - литературная, музыкальная и прагматическая сферы. В рамках работы остановимся лишь на некоторых литературных примерах, наиболее полно отражающих лингвокультурологические интертекстуальные связи. Оним «Алена» («И в почет и в беду / За собою веду / Мну траву-лебеду / Зеленую... / Мне б не лесть и не месть / И не добрую весть / Мне бы к омуту сесть / Аленою ») -отсылка- с одной стороны - к фольклорному тексту - сказке «Сестрица Аленушка и братец Иванушка», а с другой - к известной картине В. Васнецова «Аленушка» («Рубит девица, рухнет деревце, ничего в тебе не изменится...» (с), ЖЖ. 2004). Данное имя собственное как символ грусти, печали, тоски [10, с. 73]. Стихотворные строки «Знаешь, как надоело куда-то мчаться, / Верить не в то, да и плакаться под вино, / Горе - хоть от ума, так ведь я не Чацкий / Горечь такая в недрах кофейной чашки - / Господу, верно, скулы бы подвело» («Не-сту-чи, маятник в моей голове», ЖЖ, 2007)апеллируют к герою комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума», воспроизводя ситуацию неприятия, обреченности на одиночество («Ты из таких придуман несостыковок, что изначально, видимо, обречен», «В городе, знаешь ли, каждый нечетный лишний, каждый второй - поседевший, а ты - один») . Однако если в первоисточнике речевое поведение героя экспрессивно, эмоционально, то в данном тексте наблюдается ситуация иная: «Мне бы тебя молчать, не орать скворечьим, плачущим гомоном, в кожице проминать». Следующий пример обнаруживает отсылку к сюжетному нарративу повести А. С. Пушкина «Дубровский», а точнее - к эпизоду последней встречи главных героев. Однако, во-первых, функционируя в рамках данного текста, поэтонимы (имена собственные из литературных произведений) подвергаются стилистической обработке, а во-вторых, помещаются в дискурс современности: «Вот, смотри, три вокзала, Москва, пожилой карманник / Я Дубровский , пожалуйста, хладнокровней, Маня, / Только я не Маня, а ты не Дубровский вовсе» («Александровский реквием», ЖЖ, 2012). В данном случае исходная литературная ситуация уступает место новой пропозиции, сохраняющей имена собственные, но уже без непосредственной связи с прототипами. Спектр лингвокультурем, апеллирующих к западноевропейской культуре, достаточно широк, однако особое место в нем вновь занимают персонажи и реалии немецкой литературы. Текст «Buxtehude», получивший заголовок по имени города в Германии, соотносится со сказкой немецкого писателя В. Гауфа «Маленький Мук». Эта аллюзия обнаруживается за счет лингвострановедческих реалий («зеленый город», «базар», «плаха», «ратуша») и прецедентного имени - маленького Мука как символа одиночества, отшельничества: (« Три основных пути - на базар, на плаху / И в монастырь. Уж лучше к монастырю, / К теплой стене прижмусь и заговорю, / Вот я - твой маленький Мук, твой носатый карлик») . В данном случае авторское «я» соотносит себя с образом персонажа западноевропейской литературы, включая его имя в личностно-ориентированный дискурс. Это и делает возможным появление в значении данного поэтонима коннотативной семантики изгнанника, скитальца, вечного странника.
Античная мифологическая традиция в творчестве автора представлена следующим текстом: «Ну, давай же нальем вина и нарежем сыр, / И устроим вечер по-гречески при свечах, / И представим, как возносился Дедалов сын, / Потому что, правда, хватит уже молчать... / Мы летели под небом, зная, что это грех, / И от зависти Бог дождями нас поливал» («Знают только сосны и янтарная смола...» (с), ЖЖ, 2006). Текст - отсылка к древнегреческому мифу о Дедале и Икаре, однако если в античной традиции Икар символизирует непокорность, неукротимость, мятежность, а его падение - расплату за непозволительную дерзость и высокомерие, то в данной ситуации авторская интенция лишь намек на первичное значение. Прецедентная ситуация в авторском поэтическом дискурсе соотнесена с первым смертным грехом в христианства - гордыней, однако его репрезентация в тексте претерпевает определенные трансформации: полет провоцируется невозможностью существования на земле [11].
Мифологический прецедент часто становится основой поэтических сюжетов автора: «Темное время - богато сделками, / Все истерики на кону. / Елена подходит спросонья к зеркалу / И объявляет себе войну. / Раннее утро, среда, простите, но / Все соседи по кабакам. / Елена берет молоток и мстительно / С силой бьет себя по рукам. … / Елена берет молоток и с силой / Бьет по зеркалу и кричит, / Елена нынче будет красивая, / Нежная, тающая в ночи, / Это проклятое постоянство, / Лето, осень, зима, разлучница. / Елена нынче будет Троянская / Или Милосская, как получится» («Light Horror», ЖЖ, 2006 ). В древнегреческой мифологии Елена - дочь Зевса и богини возмездия Немезиды, спартанская царица, похищение которой стало поводом для Троянской войны; символ вечной красоты и женственности. В данном же тексте исходная пропозиция видоизменяется за счет семантической трансформации по критерию «активность - пассивность» (Елена объявляет войну себе), при этом происходит и усложнение коннотативной составляющей онима: Елена становится причиной раздора, войны, разлада не только между вражескими силами, но разлада с самой собой. В связи с этим особенно примечательна контекстуальная антонимическая пара «Троянская - Милосская», где адъектив «Милосская» является узуальным для римской мифологии (богиня красоты и любви Венеры, соотносимой в греческом пантеоне с Афродитой). Елена Троянская и Венера Милосская - два модели феминной идентичности, соотносимых по семантическому критерию «разрушительность», однако если в первом случае - это лицо, которое способствует разрушению чего-то или кого-то, в терминах семантического синтаксиса - агенс (падение Трои, смерть Париса, Ахилла и т.д.), то во втором - это - пациенс (саморазрушение: ср. статуя Венеры Милосской).
Таким образом, поэтический дискурс Али Кудряшевой крайне насыщен лингвокультурными элементами, апеллирующими к разным культурным традициям. Для поэтической карты поэта важными оказываются три топоса: Россия (и в первую очередь - астионим Санкт-Петербург), Прибалтика (доминирует астионим Таллин) и Германия (представлен широкий спектр астионимов). Тематически (философско-религиозный аспект) поэтически дискурс бинарен - противопоставлены христианская и восточная религиозная традиции (последняя представлена индуизмом, буддизмом и исламом). Литературные прецеденты типологизированы по 3 направлениям: русская, западноевропейская и античная традиции. Иными словами, в поэтическом дискурсе А. Кудряшевой, согласно концепции «диалога культур» О.Н. Колчиной, обнаруживаются и национальное своеобразие мира художественного текста, и точка зрения восприятия писателем/поэтом чужой культуры и включение ее в свою картину мира, и различные формы взаимодействия родной и чужой культур.
Библиография
1. Диалог культур [Электронный ресурс] // Новая философская энциклопедия / ред. В.С. Степин / 2010. URL: http://iphlib.ru/greenstone3/library/collection/newphilenc/document/HASH01b0ec713aa8c5cb31f681b0 (дата обращения: 20.04.2017).
2. Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М.: Гнозис, Издательская группа “Прогресс”, 1992. 271 с.
3. Гусейнов А. А. Диалог культур: возможности и пределы // Вопросы культурологии. 2008. № 9. С. 3-11.
4. Сурова Е.Э. Кроскультурность как идентификационная модель // Studia culturae: Альманах web-кафедры философской антропологии. 2007. № 3. URL: http://anthropology.ru/ru/texts/surova/studia03_04.html. (дата обращения: 21.04.2017).
5. Библер В.С. Михаил Михайлович Бахтин, или Поэтика и культура. М.: Прогресс, 1991. 176 с.
6. Библер В.С. От наукоучения - к логике культуры: Два философских введения в двадцать первый век. М.: Политиздат, 1990. 413 с.
7. Колчина О.Н. Диалог культур в структуре языковой личности (на примере поэзии Бориса Гребенщикова): Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Нижний Новгород, 2004. 17 с.
8. Воробьев В.В. Лингвокультурология. М.: Издательство РУДН, 2006. 330 с.
9. Грудева Е.В., Минец Д.В., Горушкина А.В. Электронный словарь прецедентных онимов современной сетевой поэзии как инструмент повышения культурной грамотности // Современная русская лексикология, лексикография и лингвогеография. 2014: Сборник статей / отв. ред. О.Н. Крылова / Ин-т лингв. исслед. РАН. СПб.: Нестор-История, 2014. С. 88-97.
10. Горушкина А.В. Идентичность и модели женственности в поэтическом дискурсе Али Кудряшевой // Студенческая научная конференция - 2015: Тезисы докладов победителей научной конференции в рамках Фестиваля науки в ЧГУ (г. Череповец, 16 апреля 2015 г.): В 2 ч. Ч. 1.: Педагогические, психологические и социально-гуманитарные науки / Отв. ред. Н.П. Павлова. Череповец: ЧГУ, 2015 С. 71-73.
11. Горушкина А.В. Лингвокультуремы в структуре современного сетевого поэтического дискурса // Череповецкие научные чтения - 2015: Материалы Всероссийской научно-практической конференции: В 4 ч. Ч. 1: Литературоведение, лингвистика, СМИ, история, философия, социология, политология / Отв. ред. Н.П. Павлова. Череповец: ЧГУ, 2016. С. 47-49.