УДК 316.614
Детство внутри утопических проектов: концепция и технология
Д.В. Димке
Некоторым обществам XX в. было присуще особое отношение к ребенку и детству, отличное от привычного нам сегодня. С чем было связано это отличие и что составляло его суть? Каким типам обществ оно было свойственно ? Обращение к некоторым элементам теоретических построений А. Макинтайра позволяет предложить один из вариантов ответа на эти вопросы. макинтайр ребенок общество
Ключевые слова: концепции детства, утопическое сообщество, А. Макинтайр, воспитательная технология.
Оптика А. Макинтайра используется российскими социологами для исследования особого рода практик, которые они концептуализируют, используя макинтайровское понятие «доблести» [1]. Однако потенциал предложенного Макинтайром теоретического построения этим не исчерпывается: разделение обществ на либеральные и героические оказывается очень полезным для определения и анализа утопических сообществ и обществ XX в.
Цель любых утопических обществ - осуществление общего проекта, создание особого образа жизни, которой соответствует их представлению об идеале человеческого сосуществования1. При этом не принципиально, что конкретно имеется в виду под этим идеалом (возрождение и очищение арийской расы, реализация толстовского идеала общины или создание еврейского государства). Важно , что члены этих обществ верят, что реализация этого идеала возможна, и стремятся к его воплощению. Такие общества можно определить, обратившись к предложенному А. Макинтайром разделению, как «героические».
Важная часть утопических проектов XX в. - педагогика. Это проекты - «антропологические »: в том смысле, что каждый из них провозглашал в качестве своей цели - создание не только нового типа человеческого сосуществования, но и нового типа человека. При этом представления о ребенке и детстве в этих - идеологически столь разных - обществах и сообществах не только контрастировали с общеевропейскими, но и были изоморфны друг другу.
Разным обществам присуще разное представление о ребенке и детстве. Эти представления отличаются не только в традиционных и индустриальных культурах: в индустриальных обществах XX в. они также имеют свою спе цифику. Европейской и американской культурам XX в. в целом было свойственно представление о детстве как своеобразном замкнутом мире, а о ребенке - как существе, которое нужно оберегать от столкновения с миром взрослых с присущими ему трудностями и проблемами. Утопическим обществам и сообществам XX в. было присуще представление о детстве, прямо противоположное данному: ребенок в этих обществах воспринимался как партнер, дети активно участвовали в жизни взрослых. Граница, которая в обществах такого рода проводилась между миром взрослых и миром детей, была зыбкой. Культура детства строилась через отрицание представления об особости детства как периода жизни: педагогическая технология создавалась, отталкиваясь от господствующей европейской модели, противопоставляя себя ей. Она была направлена на разрушение границ мира детства, так заботливо выстраиваемых в европейской культуре, и слияние мира детей с миром взрослых, которое выражалось в том числе и в общих для всех членов этих обществ, вне зависимости от возраста, ритуалах, символах и структурах. В сущности, представление о детстве в утопических обществах и сообществах представляло собой возрождение того отношения к ребенку и детству, которое было свойственно традиционной культуре. Эти педагогические технологии предполагали создание практик и ритуалов , которые стирали границу между миром детей и миром взрослых: отрицали детство как значимый, наполненный особым смыслом период человеческой жизни, который нуждается в защите.
Используя дихотомию типов обществ, предложенную А. Макинтайром в качестве метафоры, рассмотрим разное отношение к ребенку и детству. Попробуем показать, что разница в отношении к этому периоду человеческой жизни и вытекающее из нее представление о правильном воспитании соотносятся с выделенными А. Макинтайром типами общества. Как нам кажется, именно разделение современных обществ на героические (утопические, объединенные общим проектом) и либеральные позволяет прояснить разницу в подходе к ребенку и связанную с этим разницу в педагогических технологиях.
Общества, которые А. Макинтайр описывает как героические, - общества традиционные. В таких обществах в отличие от обществ индустриальных ребенок непосредственно участвует в повседневной жизни взрослых: «Ребенка с младенчества непрерывно приучают к ответственному участию в социальной жизни, хотя, в то же самое время, предполагаемые этим подходам задания адаптируются к его возможностям. Контраст с нашим обществом очень велик. Ребенок не вносит никакого вклада в наше индустриальное общество. Даже когда мы хвалим достижения ребенка в работе по дому , нас оскорбляет, если такую похвалу истолковывают как явление одного порядка с похвалой взрослых. Ребенка хвалят, потому что родители чувствуют старание с его стороны , независимо от того, хорошо ли, по взрослым меркам, выполнено задание или нет» [3. C. 224]. Дети в традиционных обществах - органичная часть мира взрослых (в том числе и экономического). Ребенок, по точному определению Э. Эриксона, в традиционном обществе воспринимается взрослыми как «маленький партнер в большом мире» [4. С. 226]1.
На переходе от традиционного общества к индустриальному ребенок перестает быть равноправным участником повседневной жизни взрослых, а детство превращается в отдельную область жизни - со своей литературой, пространством и материальным миром.
В начале XIX в. начинает формироваться концепция детства, характерная для современных либеральных европейских обществ. Условно ее можно обозначить как «романтическую», поскольку именно в романтизме возник образ детства как времени невинности, а ребенка как ангела, спустившегося с небес. Романтики наделили ребенка особой духовностью, собственно, они «установили культ ребенка и культ детства» [7. С. 31]. Ребенку стали приписывать те возможности, которые, как предполагалось, по мере взросления неминуемо утрачивали взрослые.
Ни традиционное общество, ни общества XV или XVII в. не интересовал ребенок как таковой. Ребенок в этих обществах рассматривался как существо, близкое к животному миру, а детство - как тот период жизни, который нужно как можно скорее преодолеть. Задачей родителей было «сформировать» это существо, приблизить его к взрослому (то есть к человеческому) облику. Роль разного рода приспособлений для детей сводилась к тому, чтобы «выталкивать» их из состояния младенчества», а не «продлевать предполагаемую радость и невинность детства» [8. С. 15]. Именно поэтому детям, к примеру, не разрешали ползать, стараясь при помощи особых приспособлений скорее поставить их на ноги.
В первой половине XIX в. ребенок начал рассматриваться как существо, во многих отношениях взрослого превосходящее, поскольку, в отличие от взрослого, он был не испорчен соприкосновением с порочным миром. Взросление стало оцениваться как регресс, как утрата чистоты и невинности. Это изменение отношения к взрослению очень точно формулирует К. Калверт: «Концепция абсолютного прогресса человеческого развития, выдвинутая в XVIII веке, была перевернута с ног на голову. Кульминационный момент жизни теперь приходился на окруженное ореолом святости детство, а затем линия жизни непрерывно катилась под уклон, ибо взрослый, погруженный в ежедневную суету, неизбежно шел на компромиссы с совестью и подвергался моральному разложению» [8. С. 153].
Мир взрослых не сулил ребенку ничего, кроме скуки, разочарования и горя, а детство идеализировалось как утраченный рай с его свободой, счастьем и творчеством, а главное - невинностью и неискушенностью. Время детства стало временем утопии. Эту концепция детства можно рассматривать как одно из последствий краха идеологии Просвещения. Разочарование в возможностях разума и проектах построения справедливого общества приводит к идеализации простоты, невинности и неискушенности. Утрата иллюзий по поводу будущего порождает ностальгию по прошлому. Это касается как исторического, так и личного прошлого. Детство для взрослых становится пространством, которое обретает дополнительные смыслы, - утраченным раем и вечным упованием. Взросление, которое раньше воспринималось как процесс формирования личности, теперь воспринимается как время ее распада.
Этот образ детства принес в искусство новые сюжеты и новых героев, а также создал особую область материальной культуры детства. Так, викторианская литература - от Ч. Диккенса до Л. Олкотт и Ф. Бернетт - была полна образами невинных детей, которые проходили через ужасные страдания, но не утрачивали своей чистоты (что должно было напомнить читателю об идеальной - неиспорченной - природе ребенка). Взрослые в этих романах могли бы учиться у детей чуткости, доброте и человечности.
Новое восприятие детства изменило и материальную культуру. К примеру, в конце XIX в. появился концепт «детской комнаты» как непременного атрибута детства - ребенок, еще не утративший свою невинность, должен минимально контактировать с миром взрослых, поскольку этот мир дурно повлияет на него. То же касалось детской мебели и одежды викторианской эпохи: «Родители викторианской эпохи опасались, что невинная природа детей <...> находится под смертельной угрозой. <...> Детская мебель <...> удерживала ребенка внутри себя , изолировала его, пресекала контакты с посторонними людьми. Прыгунки или детские качели , высокий стульчик и детская кроватка держали детей на одном месте, не позволяя вырваться и двинуться навстречу опасностям окружающего мира. Изолированная детская комната являлась <...> убежищем» [8. С. 207-208].
В живописи этой эпохи ребенок изображается как существо, которое не имеет ничего общего с миром, он утрачивает все черты, присущие взрослому человеку, такие как пол, социальная принадлежность. Одежда, в которую одеты дети на полотнах Дж. Э. Милле, Дж. Рейнольдса или Т. Гейнсборо, всегда старомодна [9. С. 108]. Это создает ощущение, что изображенный ребенок существует вне времени взрослых. «Одежда, прикрывающая детские тела, <...> символизировала их непохожесть на тело взрослого человека и непринадлежность к эпохе взрослых. <...> Наряженное в костюм, который как бы вырван из эпохи, детское тело существует словно до начала времен, в период до приобретения какого бы то ни было опыта» [9. С. 109]. Даже в одном и том же живописном пространстве рядом с изображениями взрослых ребенок выглядит как существо из другого мира. Детей изображают для того, чтобы ими любовались, поскольку их образы призваны воплотить ностальгическое стремление взрослых к детству, которое, подобно утраченному раю, невозможно обрести вновь.
В этом плане показательно не только появление в викторианской Англии детской литературы в современном смысле этого слова, но и то, что обязательным компонентом детской литературы становится ностальгия взрослых по утраченному миру детства. Так, Д. Барри в «Питере Пэне» описывает волшебный остров Нетинебудет как место, куда взрослым нет доступа: «На этих волшебных берегах дети, играя, вечно вытаскивают на берег свои рыбачьи лодки. Мы с вами в детстве тоже там побывали. До сих пор до нашего слуха доносится шум прибоя, но мы уже никогда не высадимся на берег» [10. С. 223]. Часто в финале этих книг содержится упоминание о неизбежном расставании - по мере взросления - с чудесным детским миром и призыв автора сберечь память о нем, которая поможет сохранить веру в чудо и чистоту детского сердца. Так, «Алиса в стране чудес» Л. Кэрролла завершается следующей сценой: старшая сестра Алисы, которой Алиса поведала о своих приключениях, закрыв глаза, «воображает, что она попала в Страну Чудес, хотя знает, что стоит ей открыть их, как все вокруг станет привычным и обыденным. <…> И наконец, она представила себе, как ее маленькая сестра вырастет и, сохранив в свои зрелые годы простое и любящее детское сердце, станет собирать вокруг себя других детей <…>. Быть может, она поведает им и о Стране Чудес, <…> вспомнит свое детство и счастливые летние дни» [11. С. 103].
Обязательной составляющей детской литературы становится изображение самодостаточного детского мира . Питер Пэн Дж. Барри не хочет взрослеть, поэтому убегает жить к феям в Кенсингтонский сад. Кристофер Робин А. Милна вместе со своими игрушечными друзьями попадает в волшебный лес . Так детство становится особой, отдельной областью человеческой жизни, которую нужно защищать от вторжения взрослого мира не только изза беспомощности детей, но и изза беспомощности взрослых. Взрослым, утратившим иллюзии и веру в возможности человеческого разума , больше нечего предложить детям. Используя терминологический аппарат А. Макинтайра, можно назвать такую концепцию детства «либеральной». Поскольку она возникает в обществах, которые больше не связаны воплощением общего проекта. Создание такой концепции детства - проявление своего рода эскапизма, который замешан на ностальгии и отсутствии в обществе того, что А. Макинтайр обозначил как telos.
До появления романтической («либеральной») концепции детства ребенок не представлял никакого интереса сам по себе, а детство было тем периодом в жизни, из которого нужно было как можно скорее выйти. Ребенок рассматривался как тот материал, из которого должен, и как можно скорее, получиться взрослый. В сущности, ребенок представлял собой возможность взрослого. В романтической концепции детства этот период стал рассматриваться как имеющий особую ценность, а ребенок - как существо, во многом взрослого превосходящее. Детство теперь нуждалось в продлении и защите. Взрослые должны были сохранить в себе ребенка , присущие ему качества - чистоту, невинность, близость к Богу. Суммируя, можно сказать, что теперь не ребенок был интересен как возможность взрослого, а взрослый как возможность ребенка. Временем утопии стало не будущее, а прошлое; не мир, построенный на началах разума, а утраченный - вместе с детской невинностью - рай. Два идущих параллельно процесса - переход от традиционного общества к индустриальному и окончательная утрата европейским обществом telos - породили романтическую концепцию детства.
Именно эту концепцию детства отвергла русская революционная культура 20х гг. Представители этой культуры строили «новый мир». Детям следовало как можно скорее повзрослеть, чтобы присоединиться к взрослым и помочь им в достижении их высокой цели, цели, о которой так давно мечтало все человечество, - создание справедливого общества. Таким образом, идеал вновь перемещается из прошлого в будущее. Теперь не нужно было искать убежище в утраченном времени детства, радости и невинности - человечество вновь обрело цель, существование смысла, а личность - целостность.
Советские детские писатели вывернули наизнанку каноны недавно возникшей в викторианской Англии детской литературы. Если английские детские писатели создавали в своих книгах волшебные страны, то советские показывали ненужность и нелепость таких фантазий в новом мире осуществляющейся утопии. Так, в автобиографической повести Л. Кассиля «Кондуит и Швамбрания» братья Леля и Оська придумывают волшебную страну Швамбранию. Придумывают только потому, что в реальном дореволюционном российском мире взрослых им нет места, они заперты в условном пространстве детства: «Мир был очень велик, как учила география, но места для детей в нем не было уделено. Всеми пятью частями света владели взрослые» [12. С. 8]. Реальный мир узурпирован взрослыми, и все, что остается детям, - суррогат реальности в виде игры. Старая система воспитания с ее детской, гимназией, сказками и мифами, отделяющая мир детей от мира взрослых, не позволяющая жить детям «настоящей жизнью» - часть несправедливого мироустройства, которое нужно изменить и которое изменила революция: «Раскаленные зреющие силы бушевали в нас. Их стискивал отвердевший, закостенелый уклад старой семьи и общества. <…> Мы хотели участвовать в жизни наравне со взрослыми - нам предлагали играть в солдатики, иначе вмешивались родители, учитель или городовой. <...> Мы играли с братишкой в Швамбранию несколько лет подряд. <...> Только революция - суровый педагог и лучший наставник - помогла нам вдребезги разнести старые привязанности, и мы покинули мишурное пепелище Швамбрании» [12. С. 10].