История Полины, где в старом сохранилось молодое, случилась однажды и развертывалась она вне времени; история Ивонны де Сюзор, в молодости которой просвечивала будущая дряхлость, - в ситуации безвременья. Если посмотреть на эти истории сквозь важную для Гиппиус идею слияния Духа и Плоти, земного и небесного, то обе эти истории делают невозможной любовь, а значит, и синтез (в случае Ивонны вдобавок, ощутим демонический аспект магического опыта). У Полины юный дух, но старая плоть, у Ивонны юная плоть, но старческий дух. Наиболее очевидно данную мысль выявляют картины, включенные в повествование. В рассказе «Вне времени» портрет молодой Полины, сделанный ее отцом, выдержан в прозрачных, светлых тонах, в нем словно бы нет материально-телесного. В картине Ивонны де Сюзор «Костер», напротив, фон темный, резко контрастирующий с пламенем костра, по сторонам от огня стоят две старухи, от одной из них падает тень, и кажется, что старух три, причем одна из них - огромная [Новелла серебряного века 1994: 503].
Еще один вариант синтеза и преодоления времени был предложен в более раннем рассказе «Святая плоть» (1901), своего рода пасхальной истории. Серафима отказывается от своего личного счастья ради ухода за се - строй-калекой: ее духовный выбор как бы компенсирует уродство сестры Лизы, о которой сама Серафима с озлоблением думала: «А в Лизе разве душа? Разума нет - и души нет. Плоть одна поганая» [Новелла серебряного века 1994: 553]. Но Серафима приходит к пониманию, что весь мир - Божий: «В травинке, вон, нет души, а разве она плоть поганая?» [Новелла серебряного века 1994: 556]. Отказывая жениху, девушка говорит, что любить его будет вечно, но не судьба ей замуж идти. И в грусти своей герои ощущают глубокую радость, которая разлита в мире: «А небо и земля вокруг них были чистые-чистые, и казалось, что ничего другого и нет на свете, кроме чистоты, тишины и счастья» [Новелла серебряного века 1994: 558]. Однако перелом в душе героини прописан не убедительно, весь рассказ, скорее, напоминает притчу с заданной авторской идеей.
Юность. Наиболее полно концепцию юности раскрывает пьеса «Зеленое кольцо». Отвергая «перековерканную» жизнь старших, герои называют себя «новыми молодыми» [Гиппиус 1990: 127]. В комментарии Гиппиус пишет, что определение «зеленая» для «последней молодежи» означает не просто молодость, но «рост», силу жизни, возрождение. В финале пьесы герои заключают тройственный союз и верят, что «все будет хорошо» [Гиппиус 1990: 162] - здесь открыто декларируется авторская идея. Юные герои пьесы торопятся: «время не ждет». Эта мысль настойчиво повторяется в их разговорах:
Финочка. (…). Отчего времени нет? Надо учиться, да время же есть?
Сережа. Совсем нету времени!
Маруся. Мы бы рады, а нету! Мы еще не зрелые, мы и спешим, такими нельзя жить. Вы слышали, теперь люди скорее растут. Нам очень скоро - пора.
Лида. Хуже будет, если мы не успеем.
Вера. И так незрелыми и… вдруг придется?
(…)
Никс. (…) И значение истории, и ее движение, ускоряющееся подобно летящему камню, начинаем понимать - мы первые. Надо спешить.
Финочка (растерянно). Нет, я не понимаю… То есть, да, спешить надо, но если мы не готовы.
Сережа (кричит). В том-то и беда! Мы будем не готовы - кто же тогда будет жить? Ведь скоро некому жить! [Гиппиус 1990: 127-128].
Гиппиус очень пафосно заканчивает комментарий к своей пьесе: «Через головы людей прошлого, боязливо ненавидящих или равнодушно не понимающих, я посылаю привет тем, которые придут завтра. Всем тем, юным годами и сердцем, кто в тишине кует оружие «знания и воли», кто предчувствует радость борьбы и верит в силу «совместности»; всем - и близким ведомым, и далеким неведомым - всем, всем! А старая ненависть не страшна. У людей будущего есть «милосердие». оно беспощадно; оно победит» [Гиппиус 1990: 171]. Увы, этот текст датирован 1916 годом. О том, что было дальше, дает представление «Петербургский дневник» Гиппиус 1919 года, в эмиграции она назвала царство большевиков «сатанократией».
Из рассмотренной триады детство - юность - старость исключено одно звено - зрелость, т.е. время, когда человек больше живет настоящим, чем будущим или прошлым. В своем очерке об Александре Блоке «Мой лунный друг» Гиппиус укоряет поэта за невзрослость, которая ведет к непониманию настоящего, потерянности и безответственности. Гиппиус пишет: «.всякий новый взрослый человек - страшный. В Блоке (…) не было (…) «взрослости «» [Гиппиус 2001: 14], в нем было «милое, детское», «необходимая взрослость каждого человека, - не приходила к Блоку» [Гиппиус 2001: 17]. Отсюда его «незащищенность» и трагичность, обусловившая, по Гиппиус, отношение Блока к революции, готовность отдаться роковой стихии.
К периоду «взрослости» относится у Гиппиус концепция «духовных детей» - писем. Об этом Гиппиус пишет в письме к Червинскому: «Люблю свои письма, ценю их - и отсылаю, точно маленьких, беспомощных детей под холодные, непонимающие взоры. (…) Господи, прости дуру грешную, прости меня за этих бедных деток, с которыми я так жестока порою» [цит. Матич 2008: 200]. О. Матич комментирует это письмо, указывая, что Гиппиус, отвергая детородную функцию секса, ассоциирует написание писем с рождением ребенка (подобные уподобления были и в письмах к Д. Философову). Однако, как указывает О. Матич, Гиппиус тонко манипулировала адресатами, в результате «Богородица превращается в роковую Медею, которая приносит своих детей в жертву на эротическом поле мести» [Матич 2008: 202]. К «духовным детям» символистов исследовательница относит и их утопические проекты жизнетворчества [цит. Матич 2008: 225].
Не вдаваясь в обсуждение концепции О. Матич, выскажем предположение, что наиболее полно состояние «взрослости» выразилось в стихотворениях Гиппиус. Мы уже ссылались на мнение Брюсова, указавшего на несовпадение прозы и поэзии Гиппиус. В стихах, в отличие от рассказов, гораздо больше непосредственного переживания, чем заданной идеи.
Прежде всего, бросается в глаза тот факт, что маленькие дети постоянно фигурируют в стихах Гиппиус как воплощение (эмблема) демонических начал в жизни взрослого человека, причем только они и вступают в диалог с лирическим субъектом. «Девочка в сером платьице», «с глазами пустыми» - тоска, разлука, уныние, а мама ее - Смерть [Гиппиус 2005: 201-202]. Девочка в «платье странном, туманном» - Ложь, Дьявола дочь: «Ноги у нее гусиные, / Волосы тягучие, / Прозрачные, линючие, / Как северная ночь» [Гиппиус 2005: 191192]. Дьяволенок представлен как «детеныш», «детка», правда - «не то дитя, не то старик», и с ним «безрадостно-благополучно» и «нежно-сонно», «И оба стали мы - единый» [Гиппиус 2005: 169-170]. А вот в стихотворении 1919 г. («С варевом») говорят две девочки - Привычка (Счастие) и Отвычка (Упокоение):
Две девочки с крошечными головками, ужасно похожие друг на дружку, тащили лапками, цепкими и ловкими, уёмистую, как бочонок, кружку.
(…)
Захихикали, мигнули: «Не нравится? да он из лучшего кошачьего сала! наш супец - интернационально славится; а если тошнит, - так это сначала.»
[Гиппиус 2005: 259-260]. В страшном стихотворении «А потом.?» (1911) лирический герой вопрошает о тайне смерти «темного малютку», «вещего младенца», «духа земли». Поедая леденцы, «мертвенький младенчик» весело отвечает, что все живущие ползают по земле, как черви, только до тех пор, пока их не раздавит чей-нибудь сапог: «Разные бывают сапоги» [Гиппиус 2005: 184-186].
Другой вариант - стихи как «духовные дети». В 1916 г. Гиппиус писала, что слово - тоже плоть [Гиппиус 1990: 165]. Герой раннего (1896) стихотворения, названного «сентиментальным», с удовольствием читает «бледные листы» старой книги. Пусть то чувство любви, которое выражено автором, давно истлело, но «Хранит таинственная сила / Бессмертие рожденных слов», «Словам, словам забвенья нет!». Потому и вызывают умиление буквы, «теснящиеся черным роем» [Гиппиус 2005: 41].
Однако слова поэта оказываются не услышанными, в ответ нет «движенья, знака, слов» (ст. «Костер» 1902, [Гиппиус 2005: 103]). А. Ханзен-Леве отмечал «риторику безъязычия» как общую черту «старших» символистов [Ханзен-Леве 1999]. В стихотворении «Колодцы» (1913), обращенном к Д. Философову, герой восклицает: «Я не отдам себя молчаньям, / Слова как знаки нам нужны». Но «молчаний демон» сторожит проявления души, радуется, что слова умрут на самом дне глубокого колодца молчания.
Ты лет мгновенный их не встретил,
Бессильный зов не услыхал,
Едва рожденным - не ответил,
Детей, детей не удержал! [Гиппиус 2005: 202-203].
Финал стихотворения знаком всем по эпиграфу к рассказу Чехова «Тоска» (первая строчка из духовного стиха «Плач Иосифа и быль») и передает ощущение человека, загнанного в тупик:
О друг последний мой! Кому же Кому сказать? Куда идти?
Пути всё уже, уже, уже.
Смотри: кончаются пути.
Зрелый возраст оказывается бесплодным, вероятно, именно поэтому Гиппиус показывает юность более перспективным периодом в жизни: еще нет результатов, есть только планы, только устремленность в будущее.
Гиппиус в эмиграции продолжала следить за молодой поэзией. Общество «Зеленая Лампа», созданное в 1927 г., стало «инкубатором идей», лабораторией, где учились свободе слова и мысли начинающие поэты - эмигранты. Юрий Терапиано вспоминает: «Аудитория первых лет существования «Зеленой Лампы» была очень чувствительной, очень нервной, обмен мнений между представителями двух поколений переходил иногда в жаркие споры, речи прерывались репликами с мест. Но за всем этим чувствовалась жизнь. Жизнь завелась сама собой в «Зеленой Лампе», несмотря на умышленно-отвлеченную литературную тематику первых собраний. Я всегда удивлялся тому, с каким упорством, с какой настойчивостью Мережковские отстаивали свою «Зеленую Лампу», подбирая докладчиков, ободряя колеблющихся, скептиков.» [цит. по: Зверев http]. В воспоминаниях Андрея Белого, относящихся к самому началу 1900-х гг., нарисован карикатурный портрет Гиппиус («точно оса в человеческий рост (.) прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану» [Белый 1990: 194]. Но она могла быть и совсем другой: «простая, немного шутливая умница», «облик оробевшей гимназистки», «розовая и робевшая «девочка «» [Белый 1990: 203-204]. Белый объясняет метаморфозы облика Гиппиус ее игрой, затеянной с тактическими целями. Тэффи увидела другую Гиппиус - хозяйку «Зеленой лампы»: «Она была очень худа, почти бестелесна. Огромные, когда-то рыжие волосы были закручены и притянуты сеткой. Щеки накрашены в ярко-розовый цвет промокательной бумаги. Косые, зеленоватые, плохо видящие глаза» [цит. по: Зверев http]. Юрий Терапиано разглядел в Гиппиус «много горя, боли и одиночества», тщательно от всех скрытых.
Георгий Адамович пишет, что Гиппиус была не только писательницей, но и вдохновительницей, подстрекательницей, советчицей, ее призвание - воспитывать и перевоспитывать: «Кого только она в жизни не учила уму-разуму!», хотя сама по себе она была гораздо значительнее и обаятельнее, «когда забывала о своей роли общероссийской литературной классной дамы». По вечерам, в беседе с глазу на глаз, она говорила действительно то, что думала, глядя своими «русалочьими» глазами, «странно моложавая в свете низкой лампы с розовым абажуром» [Адамович 2002: 154-160]. Он же вспоминает, что Гиппиус называла себя «бабушкой русского декадентства» [Адамович 2002: 155].
Выводы. Если суммировать эти наблюдения близко знавших Гиппиус людей, то можно сказать, что наиболее плодотворный для нее «возраст» (в метафизическом смысле) - старость, сохранившая юность, как и для ее героев из очерка «Благоуханные седины». Не случайно в «Автобиографической заметке» она с любовью вспоминает бабушку и няню. Тем самым, движение времени оказывается не устремленным к абсолютному концу, а совершается поступательно, по спирали, через взаимодействие поколений и преемственность традиций. Рассмотрение семантики возрастных состояний в творчестве Гиппиус показывает, что художественное осмысление движения времени у нее было более традиционным и более гибким, чем в декларируемом теоретически «апокалиптическом христианстве».
Литература
юность гиппиус писательница
1. Адамович Г.В. Одиночество и свобода / сост., послесл., примеч. О.А. Коростелева. - СПб.: Алетейя, 2002. - 476 с.
2. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества / сост. С.Г. Бочаров. - М.: Искусство, 1979. - 424 с.
3. Белый А. Начало века. Воспоминания: в 3-х кн. - М.: Худож. лит., 1990. - Кн. 2. - 687 с.
4. Брюсов В.З.Н. Гиппиус // Русская литература XX века / под ред. С.А. Венгерова. - М.: Мир, 1914. - Ч. 1. Т. 1. Деятели периода переоценки всех ценностей. - С. 177-188.
5. Гиппиус З.Н. Живые лица. - СПб.: Азбука, 2001. - 295 с.
6. Гиппиус З.Н. Пьесы. - Л.: Искусство, 1990. - 172 с.
7. Гиппиус З.Н. Рассказы. Повести. - URL: gippius.com/lib/short-story/tainy.html (дата обращения: 10.09.2019).
8. Гиппиус З.Н. Сочинения: Стихотворения. Проза. - Екатеринбург: У-Фактория, 2005. - 834 с.
9. Дворяшина Н.А. Феномен детства в творчестве русских символистов: Ф. Сологуб, З. Гиппиус, К. Бальмонт: дис…. д-ра филол. наук. - Сургут, 2009. - 510 с.
10. Демидова О.Р. Формула нетерпимости: мальчики и девочки в прозе З. Гиппиус // Мальчики и девочки: реалии социализации: сб. статей. - Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2004. - С. 278-286.
11. Зверев А.М. Повседневная жизнь русского литературного Парижа. 1920-1940. - URL: www.plam.ru/hist/povsednevnaja_zhizn_ russkogo_literaturnogo_parizha_1920_1940/p4.php (дата обращения: 13.09.2019).
12. Злобин В.А. Тяжелая душа: Литературный дневник. Воспоминания. Статьи / сост., примеч. Т.Ф. Прокопова. - М.: Интелвак, 2004. - 624 с. - URL: gippius.com/about/zlobin_tyazhelaya-dusha.html (дата обращения: 25.08.2019).
13. Кондрашина И.Ю. Образы пространства и времени в поэзии З.Н. Гиппиус: автореф. дис…. канд. филол. наук. - Волгоград, 2008. - 20 с.
14. Корман Б.О. Избранные труды. Теория литературы / ред-сост. Е.А. Подшивалова, Н.А. Ремизова, Д.И. Черашняя, В.И. Чулков. - Ижевск: Ин-т компьютерных исследований, 2006. - 552 с.: ил.