<...>
Вопрос: Террористическая группа была вами создана?
Ответ: Да, она была создана в 1936-1937 годах.
Вопрос: Кто вошел в состав созданной вами террористической группы?
Ответ: В состав террористической группы вошли участники нашей контрреволюционной террористической организации: Мартынов Михаил Николаевич, Кашин Владимир Николаевич, Абрамович Лев Владимирович, Свиридов -- имени и отчества не помню, ближайший друг Абрамовича. <...> Учитывая, что наибольшая возможность для совершения террора у нас имелась в Ленинграде, то при обсуждении нами этого вопроса было решено начать подготовку к убийству Жданова22.
Физическими исполнителями «теракта» должны были стать, по словам С. В. Вознесенского, Мартынов, Абрамович и Свиридов: первый как бывший анархист и эсер, имевший опыт и традиции террористической борьбы, а остальные -- как наиболее физически крепкие и выдержанные люди23.
Последующие допросы С. В. Вознесенского и других подследственных не добавили ничего существенного в смысле разработки дела о меньшевистском террористическом контрреволюционном центре в Ленинграде. В результате уже в конце 1938 г. следственные действия по нему фактически прекратились, а в начале 1939 г. было подготовлено обвинительное заключение.
Полной неожиданностью для следствия стали результаты допроса С. В. Вознесенского новым начальником 2-го отдела сержантом госбезопасности Андриановым 9 января 1939 г.: подследственный заявил, что он решительно отказывается от данных им ранее показаний (сам ученый, впрочем, почему-то считал, что это случилось 15 января 1939 г.)24. «В предъявленном мне обвинении, -- заявил С. В. Вознесенский, -- я виновным себя не признаю и от ранее данных мною показаний отказываюсь». На законный вопрос следователя, чем вызвана такая метаморфоза, С. В. Вознесенский ответил: «Мои показания ложны и не соответствуют действительности»25.
Отказ подследственных от ранее выбитых «признательных показаний» не новость в практике работы ОГПУ -- НКВД СССР. Заканчивался этот отказ, как правило, вполне стандартно -- жестоким избиением подследственного, после чего возобновлялось сотрудничество со следователями. Очевидно, что пойти на такое мог позволить себе далеко не каждый. С. В. Вознесенский позволил. Что же подвигло его на этот, прямо скажем, смелый шаг? Судя по всему, дело было в дошедших до него каким-то образом слухах о переменах в Ленинградском управлении НКВД после того, как вместо застрелившегося 11 ноября 1938 г. М. И. Литвина управление возглавил А. С. Гоглидзе -- ставленник Л. П. Берии. Вот как описывает сложившуюся ситуацию историк спецслужб Е. В. Лукин: «8 января 1939 г. В Красном зале УНКВД -- партийное собрание. Казалось, еще недавно секретарь парткома Гейман здесь выступал. Ссылался на указания партии и правительства побыстрее покончить с врагами народа. Клеймил позором Гойгарта и других чекистов, осмеливавшихся писать Сталину об издевательствах и беззаконии, обзывал их троцкистами и требовал беспощадной расправы с ними. В президиуме тогда Литвин сидел, кивал головой: так, так. Теперь наоборот: Гоглидзе говорил о пробравшихся в органы госбезопасности коварных врагах народа: Литвине, Геймане и прочих, о пытках, которые применялись к честным безвинным людям, о расследовании незаконно осужденных»26.
Серьезные изменения произошли в это время в составе следователей, работавших с С. В. Вознесенским. Истязавшие и запугивавшие его Дроздецкий и Колодяжный куда-то исчезли, а сменившие их Андрианов и Абрамов вели себя подчеркнуто корректно. Очевидно, что, случись история с отказом С. В. Вознесенского от данных им ранее показаний несколькими месяцами раньше, все бы могло закончиться для него очередным избиением. Но в новых условиях делу об отказе от ранее данных показаний совершенно неожиданно был дан ход.
15 и 16 марта 1939 г. помощник военного прокурора ЛВО военный юрист 1-го ранга Колоколов и помощник военного прокурора Ленинградского гарнизона Крутский в присутствии следователя областной следственной части УНКВД ЛО сержанта госбезопасности Абрамова провели очные ставки С. В. Вознесенского с профессорами С. И. Ковалевым и Я. М. Захером. Видимо, С. В. Вознесенский надеялся, что его коллеги тоже откажутся от ранее данных ложных показаний против него (такое развитие событий было в их интересах). Однако этого не произошло.
«Да, -- заявил С. И. Ковалев, -- мои показания верны и соответствуют действительности. Показания даю с целью разоружения и раскаивания о своей преступной работе, проводимой против ВКП(б) и Советского государства»27. В том же духе высказался на очной ставке и Я. М. Захер, хотя и отметил, что прямых разговоров с С. В. Вознесенским о его принадлежности к контрреволюционной меньшевистской организации у него не было, а были только косвенные, из чего он и исходит28. Очевидно, несмотря на то что ситуация с методами работы следственной части Ленинградского управления НКВД с приходом А. С. Гоглидзе стала несколько выправляться, а прямая опасность физической расправы подследственным уже не грозила, страх повторения прежних мучений все еще сковывал их души.
Полагаем, что этим же, т. е. прочно поселившимся за послереволюционные годы в душах советских людей страхом перед репрессиями государства, можно объяснить и резко отрицательную характеристику С. В. Вознесенского от 3 февраля 1939 г., представленную деканатом исторического факультета ЛГУ в Ленинградское управление НКВД. В качестве подписантов этого весьма примечательного документа фигурируют тогдашний декан истфака ЛГУ А. Л. Фрайман и завкафедрой истории СССР В. В. Мавродин29.
В характеристике читаем, что еще до Великой Октябрьской социалистической революции С. В. Вознесенский, считая себя социал-демократом, печатался в журналах и сборниках явно монархического содержания, например в сборнике, посвященном 300-летию дома Романовых. Свои меньшевистские установки он «старался протащить» в преподавательской работе, в книгах, статьях и позднее, состоя профессором ЛГУ. «В 1932 г. в издательстве Общества политкаторжан он выпустил книгу “Разложение крепостного хозяйства и классовая борьба в России (1800-1860 гг.)”, где протаскивал теорию торгового капитализма, перерождения помещиков в буржуазию, превращения русского самодержавия в буржуазную монархию и другие антимарксистские и антиленинские установки»30. «На истфак ЛГУ С. В. Вознесенский был приглашен врагами народа Зайделем и Томсинским. <...> В преподавательской работе пытался протаскивать откровенно контрреволюционные положения и установки: а) в заочном секторе ЛГУ в 1936 г. составил задания для заочников, в которых среди рекомендованных авторов рекомендовались работы Л. Д. Троцкого, Н. И. Бухарина и других врагов народа. Список был задержан членом кафедры Мавродиным; б) в январе 1938 г. на лекции для экскурсоводов в присутствии инструктора культпросвета Ленсовета Пономарева Вознесенский сказал, что “подушная подать Петра во всех отношениях и в особенности в смысле закрепощения и фискального гнета равняется продналогу времен Советской власти”. Когда же Вознесенскому было указано, что это точка зрения Бухарина, он ответил, что в этом вопросе он согласен с Бухариным; в) осенью 1937 г. Вознесенский говорил А. В. Предтеченскому, что “несчастье историков заключается в том, что Сталин обязательно хочет быть ученым и изрекает истины по вопросам истории, а нам приходится исправлять его ошибки”. <...> Со свойственным ему упрямством и настойчивостью С. В. Вознесенский старался по-прежнему в программах и курсах отстаивать свои взгляды. <...> Он старался протащить меньшевистскую установку о развитии капитализма в России с древнейшего времени и, следовательно, о перерастании русского царизма в буржуазную монархию. В подтверждение своих взглядов пытался исказить смысл отдельных положений Ленина, выхватывая отдельные цитаты и стараясь всячески обойти основную идею Ленина о крепостническом характере русского царизма <...> Подобные установки, искажающие истинный смысл классовой борьбы в России, для С. В. Вознесенского не случайны, а вытекают из его системы взглядов. Программа кафедрой не было утверждена и курс его был впоследствии снят»31.
В беседах с отдельными членами кафедры С. В. Вознесенский брал на себя смелость критиковать некоторые высказывания Ленина, в частности о существовании крепостничества еще во времена Киевской Руси, заявляя, что «это ошибка Ленина». Он часто говорил о том, что является «учеником Маркса и Энгельса», но при этом никогда не упоминал о продолжателях Маркса и Энгельса -- Ленине и Сталине. Все это заставило деканат и кафедру отстранить его от ответственных курсов. Общий же вывод составителей характеристики был таков: «С. В. Вознесенский в практической своей работе показал, что он по сути дела по своим взглядам и настроениям остался меньшевиком, враждебным идеям и делу Маркса -- Энгельса -- Ленина -- Сталина»32.
Как ни обидно и ни горько сегодня читать такого рода характеристику от его коллег по историческому цеху, относиться к ее содержанию следует с пониманием -- слишком уж суровыми и неоднозначными были реалии того времени.
Что касается самого «дела ленинградского меньшевистского центра», то рассмотрение его в заседании Военного трибунала Ленинградского военного округа состоялось 14 сентября 1939 г., причем уже в первый день все подсудимые -- С. В. Вознесенский, А. Н. Шебунин, Н. Н. Андреев, С. И. Ковалев, М. Н. Мартынов, Я. М. Захер -- дружно отказались от данных ранее «признательных» показаний. Не побоялись они рассказать в ходе судебного разбирательства и о пытках, которые применялись по отношению к ним следователями.
С. В. Вознесенский, в частности, заявил: «Следователь Дроздецкий меня подвергал истязаниям, и я решился подчиниться требованиям следствия; лишь бы дотянуть до суда»33. «По настоянию следствия я стал писать о своей якобы террористической деятельности и вовлек сюда Мартынова как бывшего эсера, связав его с Кашиным. Я писал о вербовке мною ряда лиц для контрреволюционной работы. Все это моя ложь и фантазии Дроздецкого. В январе 1939 г. я уже нашел в себе мужество отказаться от всей этой гнусной лжи. <...> Мартынов ни в какой контрреволюционной организации не состоял. С Ковалевым у меня было чисто “шапочное” знакомство. <...> Лично с Магазинер я не был знаком, и на следствии давал на него клеветнические показания. Я уже выше сказал, что я был методами следствия вынужден делать такую подлость. <...> Повторяю суду, что я никогда не состоял в контрреволюционной организации, никого я не вербовал в такую организацию, меня никто не вербовал для контрреволюционной деятельности. Никаких связей у меня с каким-то заграничным меньшевистским центром не было, ни о каких директивах от такого центра я понятия не имел и абсолютно этого не знал. Все это дело является творчеством следствия»34. На медицинском освидетельствовании, по словам С. В. Вознесенского, у него была обнаружена «спинная сухотка». «Это, -- заявил он, -- следствие тех истязаний, которым я подвергался на следствии»35.
Особого внимания заслуживает активное участие в судебном расследовании членов Коллегии защитников (т. е. адвокатов) Н. П. Успенского, Сегала и Зимина, допущенных на заседание суда военного трибунала 14-15 сентября 1939 г., -- ситуация необычная для подобных судилищ после убийства С. М. Кирова. Также интересно широкое привлечение к участию в судебном заседании в качестве свидетелей ряда представителей университетской профессуры, среди них: Н. С. Державин, М. В. Серебряков, С. Б. Окунь, М. И. Молок, И. В. Погорельский, М. А. Гуковский и др. Очевидно, здесь не место говорить, кто и как свидетельствовал (за или против), так как это слишком далеко увело бы нас от темы. Однако общий баланс этих свидетельств был все же в пользу подсудимых (на что и рассчитывали они сами и их адвокаты).
Смело можно сказать: грамотная, профессиональная выстроенная линия защиты, обнажившая полную несостоятельность выдвинутых страшных обвинений, вкупе с заявлениями подсудимых о вынужденном и сфальсифицированном характере их показаний и предопределила неожиданный развал дела. В результате определением Военного трибунала ЛВО от 15 сентября 1939 г. оно было направлено на доследование. Ничего нового оно не дало, да и не могло дать, поскольку следователи по-прежнему продолжали настаивать на признательных показаниях подследственных, а те, в свою очередь, отрицали причастность к нелегальной контрреволюционной меньшевистской террористической организации.
Неудивительно поэтому, что уже 24 января 1940 г следственные действия в отношении С. И. Ковалева, Н. Н. Андреева, М. Н. Мартынова и В. М. Розенберга были прекращены, а сами они отпущены на свободу. Но с С. В. Вознесенским, Я. М. Захером и А. Н. Шебуниным поступили иначе. Свидетельство тому -- новые обвинительные заключения, предъявленные им 9 января (С. В. Вознесенскому) и 11 января (Я. М. Захеру) 1940 г., а также усиленные допросы, которым они были подвергнуты в первой половине 1940 г. Новые следователи требовали все тех же признательных показаний в участии в контрреволюционной меньшевистской террористической организации. Однако наученные предыдущим опытом своего «сотрудничества со следствием», обвиняемые упрямо стояли на своем, все отрицая.
«В предъявленном мне обвинении по ст. 58-8, 58-10 и 58-11 УК РСФСР, -- заявил в ходе очередного допроса от 26 февраля 1940 г. С. В. Вознесенский, -- виновным себя не признаю. По делу объясняю: контрреволюционной деятельностью я никогда не занимался и в контрреволюционной организации не состоял. Показания, в которых я признавал себя виновным в контрреволюционной деятельности, я давал вынужденно и под воздействием физического насилия. Правдивые показания по существу моего дела я стал давать только с 15 января 1939 г.»36. Последний допрос С. В. Вознесенского состоялся 6 марта 1940 г.37
Судьба Я. М. Захера и А. Н. Шебунина -- восемь лет исправительно-трудовых лагерей -- была решена 19 октября 1940 г. постановлением Особого совещания НКВД СССР38. И это несмотря на то что проверявший их дело по жалобе Я. М. Захера помощник начальника следственной части УНКВД ЛВО лейтенант госбезопасности Добромысловский констатировал, что следствию не удалось доказать их принадлежность к контрреволюционной организации, но поскольку и тот, и другой являются «кадровыми меньшевиками», которые на протяжении длительного времени вели активную контрреволюционную деятельность, следует признать их «людьми социально опасными» и на этом основании приговор в их отношении оставить в силе39. Так и произошло, ведь понимание социалистической законности в то время было весьма специфическим...
Нет сомнения, что аналогичный суровый приговор ждал и С. В. Вознесенского. Но судьба распорядилась иначе: 7 мая 1940 г, не дождавшись вердикта, в возрасте 56 лет он умер в тюремной больнице от кровоизлияния в мозг40.
В лице С. В. Вознесенского историческая наука лишилась не только крупного ученого, но и, как показало наше исследование избранной им линии поведения в ходе следствия, незаурядного человека, достойно встретившего выпавшую в самом конце его жизненного пути беду.
Ссылки
1. Вознесенский С. В. Первое столетие Экспедиции заготовления государственных бумаг (1818-1918) / сост. Т. Н. Смекалова, А. В. Мельников, Н. М. Вечерухин. СПб., 2009.
2. Ходяков М. В. «Живая история живого дела»: Подготовка истории Экспедиции заготовления государственных бумаг в 1914-1920 гг. // Проблемы исторического регионоведения: сб. науч. статей к 10-летию кафедры исторического регионоведения / отв. ред. Ю. В. Кривошеев. СПб., 2012. С. 348.
3. Архив РГПУ им. А. И. Герцена. Личный состав. Д. 34 (С. В. Вознесенский). Л. 1-1 об.
4. Там же. Д. 61 (С. В. Вознесенский). Л. 2.
5. Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга. Ф. 14. Оп. 3. Д. 41975 (Дело Императорского Санкт-Петербургского университета студента Сергея Валериановича Вознесенского, 1904). Л. 6.
6. Архив РГПУ им. А. И. Герцена. Личный состав. Д. 34 (С. В. Вознесенский). Л. 4-6.
7. Вознесенский С. В.: 1) Городские депутатские наказы Екатерининской комиссии 1767 года // Журнал Министерства народного просвещения (далее -- ЖМНП). 1909. № 11. С. 89-119; № 12. С. 241-284; 2) Дворянская реакция на смерть Петра Великого // Русское прошлое. 1923. № 2. С. 27-54; 3) Дворянский конституционализм в 1730 году // Записки Научного общества марксистов. 1924. № 6. С. 59-83.
8. Вознесенский С. В.: 1) Стачечная борьба рабочих в 1870-1917 гг. // Архив истории труда в России / под ред. Ю. Гессена. Пг., 1923. № 8. С. 148-173; 2) Государственное хозяйство России накануне первой русской революции // Записки Научного общества марксистов. 1927. № 8 (2). С. 102-129.