Толстого "Три медведя", где такая же - чисто народная - симпатия к этим губителям деревенских коров.
И что делать с народной сказкой "Финист - ясный сокол", где серый волк представлен малышам как благодетель и друг человека? И с народной сказкой "Волшебное кольцо", где благодетелем и другом человека выступает зловредный мышонок?
- Да, я теперь вижу и сам, что поступил необдуманно, - ответил бы,
вздыхая, Владимир Васьковский. - Но будьте добры, объясните,
пожалуйста, почему же народ, а вслед за ним и великий народный поэт забывают во время своего общения с детьми, что миллионами рублей исчисляется вред, наносимый зайцами нашим огородам и плодовым деревьям? Почему те самые крестьяне, которые кровно заинтересованы в истреблении хищников, внушают своим малышам пылкое сочувствие к ним?
- Объяснить это, конечно, нетрудно! - ответила бы детская Комиссия Союза писателей. - Дело в том, что тысячелетним своим педагогическим опытом народ имел возможность убедиться, что, сколько бы ни влюбляли младенца в сереньких и беленьких заинек, заек и заюшек, этот младенец,
когда станет мужчиной, с удовольствием примет участие в охоте на зайцев.
Никакая сказка, услышанная или прочтенная в детстве, не помешает ему бить их без всякой пощады. Создавая свои бессмертные детские песни и сказки, народ очень хорошо понимал, что они совсем не для того предназначены, чтобы заблаговременно осведомлять младенцев, какие звери будут им впоследствии вредны, а какие полезны. У детской сказки есть другие задачи, в тысячу раз более серьезные, чем эта классификация зверей.
-Какие же это задачи? - спросил бы присмиревший Владимир Васьковский.
-Задачи немалые! - ответила бы Комиссия Союза писателей по детской литературе. - И даже, можно сказать, колоссальные. Но раньше всего обратите внимание, что, выполняя эти важные задачи, наши народные сказки, равно как и сказки великих писателей, относятся с откровенным презрением к предлагаемым вами мерилам для определения
их полезного действия. Это выразилось, например, в народной сказке,
чрезвычайно любимой детьми, - "О сером волке и Иване-царевиче", где,
словно в насмешку над вашими принципами, волк выступает большим добряком, добывающим своему другу Ивану и златогривого коня, и жар-
птицу, и Елену Прекрасную, так что дети с самого начала отдают все свои симпатии волку. Это выразилось также и в сказке про другого волка,
написанной Львом Толстым, где волк изображен вольнолюбивым мудрецом, отказывающимся во имя свободы от сытой, обеспеченной жизни.
А медведи - всевозможные Мишки, Топтыгины, Михаилы Потапычи -
нужно ли говорить, какими обаятельными для миллионов детей сделал их тот же народ! И кто не знает, что самые, так сказать, задушевные игрушки для малых ребят это именно Мишки, деревянные, тряпичные, плюшевые, -
изготовленные специально затем, чтобы ребята могли гладить их, баюкать,
жалеть и ласкать, укутывать их в лоскутки, кормить воображаемой кашей,
защищать от воображаемых бед. И нужно быть лунатиком, совершенно оторванным от подлинных реальностей жизни, чтобы, увидев у какого-
нибудь Вани плюшевого медвежонка в руках, отнять у него эту игрушку из боязни, что он, когда станет Иваном, не пойдет с ружьем или рогатиной на живого лесного медведя.
Так - или приблизительно так - должна была ответить Комиссия по детской литературе от имени Союза писателей. Но, к великому моему изумлению, она ответила ему совершенно иначе.
"Вы правы в самой постановке (!) вопроса, - заявила она с первых же слов. - К сожалению (?), некоторые наши писатели, работавшие в области
(так и сказано: "работавшие в области") детской сказки и детского дошкольного рассказа, действительно ради занимательности совершили ошибки, наделяя вреднейших зверей, птиц и насекомых качествами положительных героев".
Дикий ответ, канцелярский. Ведь при таком подходе к детской сказке окажутся глубоко ошибочными и замечательная сказка Жуковского о том же благодетельном волке, где поэт вслед за народом прославляет доброту и гуманность волков, и сказка Льва Толстого о медведе на повозке, где
ребячьи сердца так и влекутся к медведю, и пушкинская сказка о Салтане,
вызвавшая симпатии детей к комару. Кто из нас в детстве не хлопал в ладоши, не радовался, когда читавшие нам сказку доходили до знаменитых стихов:
Чуду царь Салтан дивится,
А комар-то злится, злится И впился комар как раз Тетке прямо в правый глаз.
Повариха побледнела,
Обмерла и окривела.
Слуги, сватья и сестра
С криком ловят комара...
и т.д.
Почему же, спрашивается, Пушкин, Жуковский, Толстой совершили эту странную "ошибку"?
Комиссия по детской литературе ответила на этот вопрос таким легкомысленным вздором:
"Объяснялось это, на наш взгляд, - так и написала она,
пренебрежением к правде жизни, незнанием родной природы".
Установив таким косвенным образом, что не только Чарушин и я, но и Пушкин, и Жуковский, и Лев Толстой, а с ними заодно и Некрасов не знали родной природы и относились пренебрежительно к жизненной правде,
Комиссия по детской литературе тут же заявила, вопреки очевидности, что русский народ в своем фольклоре почти не придает положительных черт каким-нибудь вредным животным, то есть предпочла умолчать о вышеназванных зайцах, волках, мышах и медведях.
Ради чего же допустила она все эти отклонения от истины? А ради того, чтобы сделать из них соответствующий административно-
практический запретительный вывод: опера композитора Красева была признана вредной и уже больше не звучала в эфире.
Повторяю: приемы и методы нашего критика чрезвычайно типичны для многих подобных высказываний. И конечно, я не стал бы так долго на них останавливаться, если бы в их основе не лежало одно заблуждение,
имеющее мировоззренческий, принципиальный характер.
Как было сказано на предыдущих страницах, народ тысячелетним своим педагогическим опытом пришел к непоколебимой уверенности, что те сказочные образы, которые окружают ребенка в первые годы его бытия,
не останутся в его уме неподвижными, а в процессе его развития и роста,
под влиянием жизненной практики, подвергнутся большой переоценке. В
данном случае к народу вполне применимо утверждение Энгельса, что
"люди мыслили диалектически задолго до того, как узнали, что такое диалектика..."*.
______________
* К.Маркс и Ф.Энгельс, Сочинения, т. 20, стр. 146.
Представить себе жизнь ребенка в виде процесса, то есть в беспрерывном движении, изменении, развитии, многим и сейчас не под силу. Этим людям все еще порою мерещится, что ребенок есть просто сундук, в который что положишь, то и вынешь. Положишь любовь к волку,
или к комару, или к мухе так эта любовь и останется в нем до самого конца его жизни. И они стараются напихать туда, в этот сундук, возможно больше хороших вещей и очень удивляются, когда вынимают оттуда совсем не то, что туда положили.
Не подозревая о диалектичности детского возраста, они топорнейшим образом думают, что, если ребенку в качестве умственной пищи дать,
скажем, некое а, то это а так и останется в нем в виде а и не преобразится в б, или в, или г. Они забывают, что как яйцо не похоже на курицу, как семя не похоже на дерево, так и трехлетний младенец не похож на того человека, который из него выйдет впоследствии. Ребенок есть только черновик человека, и многое в этом черновике будет зачеркнуто, и многое пририсовано заново, покуда из большеглазого и щекастого Юрика выйдет Павлов, Циолковский или самый низкопробный деляга.
Из того, что ребенок в три года переживает период ломания игрушек,
отнюдь не следует, что к пятнадцатилетнему возрасту он сделается взломщиком несгораемых касс.
Педагоги, не учитывающие диалектического развития ребячьего возраста, именно так и думают. Совсем как та беременная, которая горько
заплакала, узнав, что у ее утробного младенца, в начале второго или третьего месяца, появились жабры и хвост: "Не хочу, чтобы мой Ваня был хвостатенький!" - не подозревая, что и жабры и хвост исчезнут у него еще до рождения.
Эти нехитрые люди воображают, что каждая сказка, которую расскажешь младенцу, так-таки до гроба и останется в нем со всей своей моралью и фантастикой и определит собою всю его дальнейшую жизнь.
На этой наивной уверенности спекулировали все гонители сказок еще во времена педологии.
В Ростове-на-Дону некто П. (не Передонов ли?) тиснул в ту пору статью, где грозно осуждал знаменитую сказку о Мальчике с пальчик за то,
что в сказке изображены людоеды. Должно быть, он полагал, что ребенок,
прочитавший эту сказку, вырастет и сам людоедом.
-Почему вы питаетесь человеческим мясом? - в ужасе спросят у него окружающие.
-Мне в детстве прочитали сказку о Мальчике с пальчик.
А в Оренбурге какой-то Булгаков так прямо и напечатал на белой бумаге, что волшебная сказка - это школа полового разврата, потому что,
например, в сказке "Золушка" злая мачеха, которая из одной только потребности мучить насыпает своей падчерице золы в чечевицу, есть,
несомненно, садистка, а принц, приходящий в восторг от башмачка бедной Золушки, есть замаскированный фетишист женских ножек!*
______________
* В.Булгаков, О вреде сказок. Настольная книга для работников просвещения трудовой школы (Оренбург, 1922).
В г.Горьком А.Т-ва напечатала тогда статейку о том, что ребенок,
наслушавшись сказок, проникнется психологией морального безразличия,
начнет стремиться не к коллективному, а к индивидуальному счастью -
очевидно, станет растратчиком или скупщиком краденого*.
______________
* Статья А.Т-ной в сборнике Нижегородского губоно "Школа и жизнь" (Н.-Новгород, 1922).
Сажая его в тюрьму за решетку, судья так и скажет ему: