Точно такой же эпизод сообщает французский романист Жорж Дюамель об одной трехлетней парижанке:
"Она страшная шалунья, хитрая и изобретательная. Она производит опыты над человеческой речью. Но для того чтобы избежать ответственности, она приписывает их воображаемому брату"*.
______________
* Жорж Дюамель, Игры и утехи. Перевод с французского В.И.Сметанича, Л. 1925, стр. 71.
Ведь это слово в слово то самое, что проделывал Юрик.
То же сообщает мне и Галина Дмитриевна Катанян о своем сыне: "Когда ему было три года, он выдумал себе брата Васю-Касю, на
которого валил все свои ошибки. Этого брата он представлял себе так живо, что ревел, когда я ему говорила, что не пущу Васю-Касю к нам, и
оставлял ему конфеты, пряча их под подушку".
Такой же случай сообщает мне В.Подключникова из Иркутска: "Трехлетняя Клара ошиблась и назвала мой капот компотом. Это
вызвало общий смех. Стали говорить, что на самой Кларе надета каша, на ее сестре Ляле - кисель и т.д. Клара смеялась вместе с нами, и в конце концов заявила: "Эта Ляля такая чудачка. Надо говорить: капот, а она говорит: компот".
О необходимости борьбы с этими ребячьими уловками напоминает мне Д.Я.Фельдман (Москва).
"У моего сына Додика, - пишет она, - существовала мифическая личность "Андрюша". Этот Андрюша был виновником всех его прегрешений, и нам стоило многих трудов убедить его в том, что надо быть мужественным и уметь честно признавать свою вину, не сваливая ее на Андрюшу".
ИНСТИНКТ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ Вот какую важную роль в умственной жизни ребенка играет это
"лингвистическое честолюбие". Оно чрезвычайно полезно ему в деле усвоения речи. Ведь когда ребенок награждает своими ошибками выдуманного им "Васю-Касю", он тем самым раз навсегда избавляется от этих ошибок. После того как Юрой был, например, изобретен
несуществующий Боря, который якобы назвал самовар "мамоваром", а
винтики "тинтиками", мальчик навсегда закрепил в своей памяти правильные формы этих слов.
Признаться в скудости своих познаний ребенок считает стыдом именно потому, что все его детство заполнено неутомимой познавательной деятельностью, и он, пытливейший из всех земных существ, ценит знания превыше всего.
Помню, как очаровала меня двухлетняя Ира, которая с великолепной находчивостью прибегла к очень тонкому маневру, чтобы замаскировать тот обидный для ее самолюбия факт, что она умеет считать лишь до двух.
Отец дает ей ложку и спрашивает:
-Сколько у тебя ложек?
-Одна.
Дает другую:
-Теперь сколько?
-Две.
Дает третью:
-Теперь сколько?
-Много.
-Нет, ты скажи.
Ира с преувеличенным выражением брезгливости отодвигает от себя третью ложку:
- Возьми, она грязная!
И при помощи этой лицемерной уловки ей блистательно удается утаить от себя и других скудость своих математических сведений, из чего следует, что сознание такой скудости не доставляло ей большого удовольствия.
Четырехлетняя девочка не выговаривает звука "р". Дядя, дразня,
говорит ей:
-Наденька, скажи слово "рыба".
-Окунь, - отвечает она.
Простодушное лукавство детей отмечено и в детской поэзии. В одном из стихотворений Агнии Барто говорится о мальчике, не умеющем
произнести звук "р" и потому называющем Марину - Малиной:
Она твердит: - Скажи "метро",
В метро поедем к дяде.
- Нет, - отвечает он хитро,
В автобус лучше сядем. ("Буква "р")
Гуляя с теткой по улице, мальчик двух с половиною лет останавливается у книжного киоска.
Продавец спрашивает:
-Умеешь читать?
-Умею.
Мальчику дают книгу: - Читай.
Он, подражая бабушке, хватается внезапно за карман: - Я забыл дома очки.
Ребенок не стал бы прибегать к таким дипломатическим хитростям,
если бы сознание своей неумелости не было для него так огорчительно. Он хочет во что бы то ни стало считать себя умелым и знающим.
Должно быть, такое самообольщение до поры до времени практически необходимо ребенку. И не оттого ли он так громко ликует, когда ему удается подметить какую-нибудь мнимую речевую ошибку, якобы совершенную взрослыми?
Вообще инстинкт самоутверждения чрезвычайно силен в этом возрасте.
Я заметил, что даже самые застенчивые, скромные люди были в детстве хвастунами и бахвалами.
Бахвальство малолетних ребят очень верно изображено Верой Пановой в ее прелестной повести "Сережа". Сережу везут в автобусе. Его соседом оказывается толстый мальчишка, сосущий леденцового петуха на палочке.
"Щеки у соседа были замусолены леденцом. Он тоже смотрел на Сережу, взгляд его выражал вот что: "А у тебя леденцового петуха нет,
ага!" Подошла кондукторша.
-За мальчика надо платить? - спросила тетя Паша.
-Примерься, мальчик, - сказала кондукторша.
Там у них нарисована черная черта, по которой меряют детей: кто дорос до черты, за тех надо платить. Сережа стал под чертой и немножко приподнялся на цыпочках. Кондукторша сказала:
- Платите.
Сережа победно посмотрел на мальчишку. "А на меня зато билет берут, сказал он мысленно, - а на тебя не берут, ага!"
Склонность к самохвальству, к возвеличению своего "я", своей личности за счет всякого другого лица (или даже предмета) свойственна,
насколько я знаю, огромному большинству малышей с самого раннего возраста.
Поэт Валентин Берестов сообщает мне о своей двухлетней Марине: "Видит безногую куклу и говорит, торжествуя:
- А у Марины ножка не сломалась!
Ночью у ее семилетнего дяди заболели зубы. Он заплакал. Маринка проснулась и тотчас же:
- А Марина не плачет!
Узнав причину его слез, заявляет: - А у Марины не болят!
И все это с большим удовольствием".
Мне пишут про мальчика, который, поселившись в деревне, вдруг потребовал, чтобы ему нашили на штаны и на куртку заплаты, потому что одежда деревенских ребят, с которыми ему приходилось играть, была в то далекое время покрыта заплатами.
Он так надоел матери, что она пришила ему "на живульку" на самых видных местах лоскутки, и сияющий Вася всем и каждому хвастался:
- А у меня тоже заплаты!
Хвастают напропалую, чем придется. Сидят, например, на пляже и строят песчаные башни.
-Ага, а моя башня выше!
-А зато мне гланды вырезали, а тебе нет! Ага!
Особенно сильно такая жажда самоутверждения сказывается у детей
во всех случаях, относящихся к каким-нибудь умениям и знаниям. IX. ЛОЖНОЕ ИСТОЛКОВАНИЕ СЛОВ
Ребенок, который живет среди взрослых и постоянно присутствует при их разговорах, то и дело слышит такие слова, смысл которых ему непонятен. Часто он пытается осмыслить их сам, не обращаясь за объяснениями к старшим, вполне уверенный, что эта задача не представит для него особенных трудностей. Он решает ее "по вдохновению",
внезапно, не обладая для этого никакими другими ресурсами, кроме сильнейшего языкового чутья, и не мудрено, что, пытаясь самостоятельно добраться до смысла непонятных речений, он принужден прибегать к самым фантастическим выдумкам.
Услышала, например, трехлетняя Кира, что у какой-то женщины родились двояшки, и в ту же минуту прибежала ко мне:
-Понимаешь: родились два мальчика и оба называются Яшки. Их так
иназвали: два Яшки (двояшки). А когда они вырастут, их будут звать Миша и Лева.
Этот миф о двух Яшках избавил Киру от мучительного чувства,
которое испытывает каждый ребенок, когда ему становится ясно, что он чего-нибудь не понимает.
А когда маленькой Тане сказали, что у нее на наволочке ржавчина,
она без смущения спросила:
- Это мне лошадка наржала?
Но более всего замечателен миф, при помощи которого трехлетняя девочка превратила непонятное ей слово "блокада" в понятные ей
"облака". Во время гражданской войны ее отец вошел с газетой и сказал: - А блокаду сняли!
Девочка была поглощена чаепитием и словно не слыхала отцовского возгласа. Но через час она сообщила подруге:
- Облака-то сняли! Сняли с неба облака!
Та подумала и спросила печально: - А как же дождик?
И посмотрела в окно.
Увидит ребенок в деревне крестьянина, несущего грабли, и решает,