Достоевский скорбит по самоубийцам, он считает суицид высшей степенью безумия. Причина таких моральных расстройств - в неправедных идеях, в утрате Бога, потому что без веры в бессмертие, в высший синтез жизни существование человека немыслимо и невыносимо: «Милые, добрые, честные (всё это есть у вас!), куда же это вы уходите, отчего вам так мила стала эта темная, глухая могила?» (23; 26)
Неправедная идея, как показывает Достоевский, может уничтожить даже хорошего, нравственно полноценного человека. Пример тому - Кириллов, персонаж романа «Бесы», умнейший человек своего времени, талантливый инженер, чуткий душой и сердцем, герой с задатками «абсолютной положительности», с богатым внутренним миром. В приватной беседе Кириллов, в сознании которого, как мы помним, наблюдается стремление преодолеть и победить земные законы существования, именно поэтому он задумал добровольно уйти из жизни, преодолев страх смерти и доказав свое превосходство, сообщает Николаю Ставрогину о том, что он воспринимает жизнь как рай, воображая яркий зеленый лист и палящее солнце зимой, что он благодарен пауку просто за то, что тот ползет, и даже готов молиться на него. Желание молиться даже пауку свидетельствует о том, что он принимает этот мир, который хочет покинуть, целиком и без остатка как аллегорию счастья и как божественное творение: «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Кто узнает, тот сейчас станет счастлив, сию минуту» (10; 188).
Но этот герой как русский ницшеанец [6, с. 132], напомним, жертва своей же пагубной идеи о сверхчеловеке, способном преодолеть страх смерти: «Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие. Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия - это убить себя самому.» (10; 470).
Н.А. Бердяев справедливо отмечал, что «образ Кириллова в «Бесах» есть самая кристальная, почти ангельски чистая идея освобождения человека от власти всякого страха и достижения состояния божественного» [7, с. 69]. Иными словами, идея Кириллова продиктована личной драмой человека и его утопией: невозможно покорить законы природы, неосуществима гордая мечта сверхчеловека стать выше основ мироздания. Нравственное крушение героя и его теории очевидно: жажда самоотречения побеждает веру в жизнь, поскольку, как верно было подмечено О.С. Кренжолек, ценности героя базируются на оправдании такого злодеяния, как самоубийство, на безнравственности, основанной на подмене понятий, выдаваемой за стремление к колоссальному общечеловеческому счастью [16, с. 94].
Антиценности смерти Достоевский противопоставляет свою виталистическую концепцию мира, обостренное и исступленное чувство жизни. Витализм Достоевского базируется на христианской и святоотеческой традиции, в основе которой - высший синтез жизни, где заключены благость, счастье, идея ценности земных благ и нравственного совершенствования человека как его приготовление к Царству Небесному (по Д.В. Скрынченко) [31], «главный источник истины и правильного сознания для человечества» (24; 49-50).
Неслучайна в связи с этим увлеченность Достоевского сочинениями Тихона Задонского, для которого, по мнению Т.С. Карпачевой, «свойственно радостное, пасхальное восприятие Бога и мира» [32]. Тихон Задонский для Достоевского есть не что иное, как олицетворение восторженно-поэтической личности, славящей чудеса Божии как открытие сакрального ощущения счастья для человека и человечества. Многие герои Достоевского - «аксиологические» наследники Тихона (для Макара Долгорукого, героя романа «Подросток», характерно утверждение земного рая как Божьего промысла, утверждение неподдельного ощущения счастья от диалога с Божьим творением; в созерцании старца Зосимы, героя романа «Братья Карамазовы», Бог есть символ праведной жизни и смерти, символ просветления и озарения; старший брат старца Зосимы Маркел просит прощения у птичек и искренне верит в подобный диалог как богообщение, что рождает в нем непосредственное ощущение радости жизни и определяет его грешную сущность в устремлении найти абсолютное проявление любви и благородства через Бога).
Витализм Достоевского транслируется в «Дневнике писателя» в самых разных художественных произведениях - в больших и в малых формах, в простых и сложных сюжетных линиях и фабульных структурах. Так, в рассказе «Столетняя» изображается «маленький» человек - столетняя старушка - с большой потребностью жизни. В простой сюжетной ситуации - встреча двух женщин (одна - на рассвете, другая - на закате жизни) - в самом прозаичном и будничном диалоге о житье-бытье высвечиваются в сознании почтенной годами женщины ценности жизни высшего порядка: несмотря на возрастные проблемы, в Столетней не утрачена радость жизни, героиня рассказа во всем видит светлые стороны своего существования, любит семью, не лишена маленьких удовольствий, даже строит планы на будущее (третий год собирается в лес за грибами). В финале Столетняя умирает, но ее уход ознаменован благолепием прожитой человеческой жизни: «Только разве в самой минуте смерти этих столетних стариков и старух заключается как бы нечто умилительное и тихое, как бы нечто даже важное и миротворное: сто лет как- то странно действуют до сих пор на человека. Благослови Бог жизнь и смерть простых добрых людей!» (22; 79)
В рассказе «Мальчик у Христа на елке» высвечивается благословенный образ Царствия Небесного, где оправдалась жизнь несчастных детей, полная лишений и страданий, жизнь всех униженных и оскорбленных, где прекратились человеческие страдания, где состоялась высшая справедливость - каждый обрел то, о чем мечтал в земной жизни, каждый нес свой крест не бессмысленно: все несчастные и искалеченные судьбой дети и их родители обласканы Христом и удостоены чести быть на Его празднике, испытав неподдельное ощущение счастья.
Герой-рассказчик «Кроткой» не выносит хрупкого тоненького тельца своей жены, которая при жизни от него добра не видела; герой не принимает правды свершившейся смерти, он как будто требует воскрешения: намеренное отрицание смерти и взыскание справедливости в сознании персонажа - это не только факт признания своих ошибок и раскаяния за искалеченную судьбу женщины, но и стремление с жизнью обрести рай в душе. Без нее жизнь не имеет смысла, поэтому герой мечтает воротить время вспять, чтобы избежать всех своих ошибок, чтобы любить ближнего своего и полноценно радоваться жизни: «Слепая, слепая! Мертвая, не слышит! Не знаешь ты, каким бы раем я оградил тебя. Рай был у меня в душе, я бы насадил его кругом тебя!» (24; 35).
Мы видим, что в этом исступленном монологе герой не просто обретает свои человеческие качества, он готов простить жену за «тиранию бунта» [35], он готов молить о прощении за унижения и обиды, он готов к новой благословенной жизни. Обретение жизни у героя продиктовано, по мнению А. В. Денисовой, переживанием страшных и высоких «в своей трагичности минут - через страдание - к истине. Это момент катарсиса, прорывающийся в почти исступленных финальных словах, обращенных к миру, людям» [11, с. 390].
В рассказе «Сон смешного человека», где тоже продолжается, только в художественной форме, осмысление философии самоубийства, жизненный опыт героя диктует ему необходимость свести счеты с жизнью; герой потерял самого себя, он посчитал свое существование абсурдом. Герою данного сочинения, который решился на этот отчаянный поступок, снится сон о том, как он довел до логического завершения свой замысел и оказался на том свете. Попав в мир иной, он чувствует себя как будто в раю. Именно во сне, любуясь всей сокровищницей Божьего мира, он понимает, что потерял, ему катастрофически не хватает своей, родной земли: «Я люблю, я могу любить лишь ту землю, которую я оставил, на которой остались брызги моей крови, когда я, неблагодарный, выстрелом в сердце мое погасил мою жизнь» (25; 111). Смешному Человеку снилась иная жизнь (оторванная от реальности в своем сакральном смысле), и эти сны, почти галлюцинации, облеклись в кровь и плоть его мыслей о том, что невозможно быть несчастным.
Восприятие благостного Божьего мира во сне и ощущение гармонии с природой помогло герою заново пересмотреть свою жизнь и свои убеждения, и он сам осознал, как живой образ наполнил добром его душу и привел его к вечной и незыблемой истине: «<...> я видел и знаю, что люди могут быть прекрасны и счастливы, не потеряв способности жить на земле. Я не хочу и не могу верить в то, чтобы зло было нормальным состоянием людей» (25; 118) (выделено мной. - Д. Б.).
Не случайно в связи с этим автор именует жанр рассказа фантастическим, потому что слишком сверхъестественно обозначено нравственное прозрение героя, осознание своих и чужих ошибок. Что увидел герой во сне? Он не только созерцает красивый и благостный мир, он воспринимает еще тот мир, который посчитал его лишним и заставил покончить с собой: мир, полный несправедливости, мир, отравленный человеческими пороками. Однако уже этот мир заставляет героя испытывать не ненависть, а скорбь и ответственность за судьбу человечества. И герой обретает смысл жизни - жить во благо других людей: «Главное - люби других как себя, вот что главное, и это все, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. <…>А ту маленькую девочку я отыскал. И пойду! И пойду!» (25; 119)
Как признается сам Смешной Человек, сон возвестил ему новую, великую, обновленную, сильную жизнь. Сон вывел его из аксиологического кризиса, помог преодолеть пустоту жизни, найти свое место в этом мире. Сон кардинальным образом меняет жизнь героя, который обрел Истину; теперь он жаждет жизни, восторгается своим могуществом, своей безграничной способностью творить Добро, т. к. он верит в Царствие Земное, ради которого готов даже пойти на распятие. Именно постижение жизни как универсальной ценности вывело героя, выражаясь словами В. В. Борисовой, «от мировоззренческого принципа «все равно» к осознанию своей ответственности и вины за судьбу мира» [8, с. 90].
Таким образом, ценность жизни определяется у Достоевского в ее способности открыть человека. Соотношение ценности жизни и антиценности смерти в «Дневнике писателя» демонстрирует: общество и в реальности, и в фантазии героев культивировано деструктивными идеями, общество нуждается в нравственном оздоровлении: нужна истина, нужны праведные идеи, нужны высокие ценности. Для Достоевского жизнь есть Дар Божий, который определяет и смысл существования человека на земле, и доказательство Бытия Божьего, и потребность быть счастливым, а главное - идею бессмертия как главный источник истины. И Достоевский как гениальный писатель заставляет читателя поверить в то, что возможно обрести счастье, которого, казалось бы, и нет, ибо счастье - в самой жизни.
Литература
1. Анисимов С. Ф. Духовные ценности: Производство и потребление. - М.: Мысль, 1988. - 253 с.
2. Архангельская Р. В. Проблема ценности жизни в философии жизни // Философия ценностей: материалы росс. конф. (Курган, 15-16 апреля 2004 г.). - Курган, 2004. - Вып. 2. - С. 106-108.
3. Бабаджанов И. Х. Право на жизнь в аксиологическом измерении // Вестник Академии экономической безопасности МВД России. - 2010. - № 1. - С. 63-67.
4. Баева Л. В. Ценности изменяющегося мира: экзистенциальная аксиология истории. - Астрахань: АГУ, 2004. - 277 с.
5. Баева Л. В. Экзистенциальная природа ценностей: дис. ... д-ра филос. наук. - Волгоград, 2004. - 350 с.
6. Белов С. В. Роман Ф. М. Достоевского «Бесы»: некоторые аспекты восприятия // Вестник СПбГУКИ. - 2013. - № 4 (17). - С. 130-136.
7. Бердяев Н. А. О русских классиках. - М.: Высшая школа, 1993. - 368 с.
8. Борисова В. В. Малая проза Достоевского. - Уфа: БГПУ, 2011. - 144 с.
9. Гребеньков Г. В. Аксиологический подход к проблеме человека. - Донецк: ДПИ, 1992. - 186 с.
10. Давыдов В. В. Жизнь как ценность: личность и витальное начало в «Записках охотника» И. С. Тургенева // Вестник КРАУНЦ. Гуманитарные науки. - 2015. - № 2 (26). - С.20-25.
11. Денисова А. В. «Страдание тут очевидное...» («Кроткая» Ф. М. Достоевского в контексте «Дневника писателя» за 1876 год) // Российский гуманитарный журнал. - 2014. - Т. 3, № 5. - С. 388-393.
12. Достоевская А. Г. Солнце моей жизни - Федор Достоевский. Воспоминания: 1846-1917 гг. - М.: Бослен, 2016. - 769 с.
13. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. - Л.: Наука, 1972-1990.
14. Дюркгейм Э. Социология. Ее предмет, метод, предназначение. - М.: Терра, 2008, - 400 с.
15. Карпачева Т. С. Отражение образа Свт. Тихона Задонского и его сочинений в творчестве и мировоззрении Ф. М. Достоевского // Проблемы исторической поэтики. - 2011. - № 9. - С. 216-231.
16. Кренжолек О. С. Теория Человекобога у Ф. М. Достоевского и Ф. Ницше // Вестник Вятского государственного университета. Филология и искусствоведение. - 2008 - № 3. - С. 94-99.
17. Кунильский А. Е. Витализм в русской литературе первой половины XIX века // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. - 2017. - № 1 (162). - С.55-60.
18. Кунильский А. Е. О понятии «жизнь» в русской литературе XIX века // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. - 2012. - № 3 (124). - С. 64-67.
19. Кустовская М. А. Концепция «живой жизни» в творчестве Ф. М. Достоевского // Проблемы исторической поэтики. - 2011. - № 9. - С. 169-179.
20. Линик Л. Н. Правовое понятие жизни // Право и жизнь. - 1994. - № 4. - С. 56-63.
21. Мазель Р.О. Сцены счастья в романах Достоевского // Проблемы исторической поэтики. - 2013. - № 11. - С. 165-179.