С точки зрения когнитивистики, для более полного понимания текста значима комплексная характеристика носителя речи (см. [18, с. 506-509; 19, с. 100-103]). Психологически, по темпераменту Григорович скорее холерик; социально он носитель поленезависимого и сложного когнитивного стиля [20, с. 300]; он обладатель не только обыденного и научного (теоретического), но и языкового знания [21, с. 79, 95], то есть языковая личность (см.[22]). Этот аспект весьма значим: языковая личность уникальна, что позволяет идентифицировать ее в том или ином тексте. Личности, по Л.В. Златоустовой, свойственен активный словарь говорящего, определенные способы порождения текста/дискурса. Григорович, судя по рассматриваемым ниже материалам (дневнику, статье, черновым записям и выступлению), - носитель языковой/речевой нормы, представляющий полнофункциональный тип речевой культуры [23, с. 343-344], владеющий жанрами литературного языка, не чуждый художественной речи.
Обращаясь к лингвистической стороне текстов Григоровича и учитывая главным образом стилистические различия дневниковых записей и названных ниже статей, убеждаемся, что основные параметры данной личности проявляются на пересечении этих текстов, позволяя увидеть ее [личности] ядро.
Выявляя его на основе когнитивно-коммуникативной модели, сравним наиболее показательные в дискурсивном отношении отрывки дневниковых записей и других материалов.
С этой целью обратимся к фрагментам из анонимных дневниковых записей, на наш взгляд, наиболее ярких и показательных для представления личности автора.
По нашему мнению, тематика их такова:
1) тема откровения («промысла Божия»);
2) тема противостояния католичества и православия;
3) тема двух апостолов;
4) тема римского влияния на Европу и славянского просвещения;
5) идея Третьего Рима.
Теме откровения, ведущей в дневниковых записях, предпослана мысль автора о его нравственном переломе, связанном с посещением монастыря на Монте-Каво: «Один раз - это было зимой - я отправился со своими друзьями во Фраскатти, где я часто проводил по нескольку дней; на другой день мы со светом отправились вдоль Албанских гор с целью подняться па вершину Monte Cavo, где находится уединенный монастырь. ...величие Божие открылось передо мной - я пожелал умереть в эту минуту! Этого чувства не поймешь ни прежде, ни после, но я помню его. Память об нем да представится мне грозным укором всякий раз, как возропщу на жизнь. В открытом предо мною пространстве казались написанными судьбы Божии во все времена человечества. Но не объяснить ни в одном слове, ни в целой книге того, что было только чувство, сосредоточившее в себе полное развитие. Это было откровение* (курсив наш. - Л.А., П.Г., Р.К.), которого удостаивается человек, но которое проносится перед ним как молния мгновенно и оставляет за собой жизнь, чтоб, благодаря за него, развивать его в своем сознании» (I, л. 9).
Дискурсивно тема откровения проявляется в дневнике через вербализированный индивидом (его памятью) образ ситуации, передающий движение, восприятие, реакцию субъекта средствами словесных рядов, свойственных художественной речи (и тексту) [25, с. 144]. Здесь ситуация явлена сжато, средствами убеждающей речи (с использованием метафоры, сравнения (см. напр.: как молния мгновенно), ее вербализирует коммуникативно-семантическое поле (КСП) дискурса, включающее следующие ключевые слова (и сочетания): откровение; величие Божие; чувство; память; судьбы Божии, пространство; жизнь; сознание.
Рассмотрим далее, как отражаются данная и другие темы в публикациях Григоровича, для чего обратимся к его первой печатной работе «Краткое обозрение славянских литератур» (II). В ней прослеживаются некоторые вопросы, затронутые в анонимном дневнике. Такова тема римского влияния на европейские страны и последующей роли славянского просвещения. Особенно ярко оно дало о себе знать в России, подхватившей эстафету цивилизационного влияния Рима. Об этом Григорович пишет в начале своей работы и возвращается к той же мысли в ее конце. В одном из отрывков автор прямо проводит аналогию между славянскими странами, славянизировавшими соседние племена, и римскими колониями, латинизировавшими близкие и отдаленные нации (II, с. 93, 109). Здесь явственно видна симпатия Григоровича к основным элементам идеи Третьего Рима. Это прослеживается во фрагментах статьи и дневника, с контекстуальной близостью их КС (и сочетаний): сербские и русские племена; народы; римские колонии - Восток Европы; Римское царство. Так, в статье мы читаем: «Сильному и непреодолимому влиянию духовных должно еще приписать важную заслугу - славянизирование окружающих сербские и русские племена чужеземных народов. Кто вспомнит, какое множество народов, о которых упоминают летописцы, поглощено ныне именем Сербов и Русских, тот невольно приведет себе на память римские колонии, латинизировавшие близкие и отдаленные нации» (II, с. 109).
В дневнике видим: «Только на том Востоке Европы, куда и в древности не успело проникнуть ни даже имя Рима, возникло независимо от него и без малейшего его влияния царство (курсив наш. - Л.А., П.Г., Р.К.), которое расширилось превыше древнего Римского царства» (I, л. 22).
В тексте статьи прослеживается мысль Григоровича о противостоянии славянства и германства, обозначенная в дневнике отрывком о пагубном немецком влиянии и развиваемая далее в обоих текстах. На языковом уровне это проявляется в контекстуальной близости ключевых слов (КС) и сочетаний. В дневнике:
«И распались оковы гнездившегося во мне дотоле одностороннего немецкого влияния, сосредоточившие для меня все знание, весь опыт в стенах немецкого университета и что еще сильнее - все совершенство человека в формах немецкой жизни» (I, л. 7). В статье: «Мы слишком покорно повинуемся указаниям иностранных взглядов, забываем свое и не видим у себя великого движения и переворотов проникающих все племена. Я уверен, что во всем духе народной жизни нашей, мы не раз можем найти подобное сочувствие, сильную борьбу и много великих идей, истекших из славянской вековой жизни. Мы их откроем, когда более станем сознавать, в противоположность германской, славянскую Европу и почувствуем в себе потребность иметь историю славянской Европы» (II, с. 153).
Несмотря на некоторую завуалированность, в статье представлена и тема откровения. Так, Григорович, рассуждая о значении духовного элемента в жизни славянских народов, говорит о том, что «всякий раз, как от неминуемых бедствий оскудевал наш умственный запас, призываемы были мужи, или заимствуемы книги со св. горы» (II, с. 96). Здесь же Григорович замечает, что «известная у духовных Афонская гора, под именем святой, была с незапамятных времен средоточием богословского вообще и в частности славянского просвещения» (II, с. 96). И далее: «Святая гора доставляла духовным полное богословское образование, посредством которых распространялось просвещение на народы» (II, с. 97). В дневнике тема откровения прослеживается в выше приведенном отрывке, повествующем о горе Monte Сауо (I, л. 9). В этих контекстах очевидна явная параллель: мотив горы Монте-Каво и горы Афон, за которой - имплицитная тема откровения, приходящего с некой горы.
Весьма интересно сопоставить одну из статей Григоровича, посвященную памяти св. Кирилла (III, с. 117), с отрывками анонимного дневника, где речь идет о характеристике деятельности славянских просветителей. Григорович неоднократно возвращался в своих работах к истории деятельности славянских апостолов (см. [26]). В дневнике: «Он [Рим] уже прославился тогда славой первых апостолов, пришедших в него, как в первый город языческого мира и оставивших в нём свои тела - два светлые ока вечного града» (I, л. 12).
В том же апологетическом ключе говорит Григорович о деятельности Кирилла и Мефодия в статье (III, с. 117). Здесь же раскрывается и тема противостояния православия и католичества (III, с. 110-111), характерная для дневниковых записей. См. напр.: «Вспомним возникшую борьбу Рима и Константинополя, вражду народностей немецкой и славянской и среди этих противоположностей просвещение Болгарии и Моравии, усиление славянской письменности, возникновение славянского богослужения и с этим вместе начало славянской самостоятельности и спросим себя, кто же сознавал противоречия и кто готовил народы к примирительности? Бесспорно они, наши наставники, свсв. Кирилл и Мефодий. Поэтому-то и ныне в XIX столетии, когда славянские народы сознают потребность дружного содействия в деле самостоятельного просвещения, подвиги свсв. апостолов наших привлекают пытливость каждого, вникающего в значение эпохи» (III, с. 110).
Духовную сферу Григоровича характеризуют такие понятия, как «откровение», «промысел Божий», «знамение», о чем можно судить по материалам его архива. В частности, тема откровения («промысла Божия») встречается в одном из его писем, отрывок из которого приводится в «Воспоминаниях о Григоровиче» Успенского. Григорович так описывает свои впечатления о переходе в Московский университет: «Я твердо уверен, что мое перемещение, которому я, не забывая, кто я, из каких я, отчаянно противоречил, не без содействия промысла Божия (курсив наш. - Л.А., П.Г., Р.К.)» [6, с. 13].
Тему откровения мы находим и в «Тетради черновых записей» Григоровича. Так, записи в дневнике начинаются заметкой о Константине Великом, где подчеркивается достоверность рассказов о знамении , виденном римским императором. В этой заметке Григорович отмечает следующее: «Некоторые полагают, что рассказы о знамении, виденном Константином Великим, не что иное как басня, выдуманная Евсевием, который повествует о нем, или же самим Константином для достижения своей цели. Другие признают это знамение за действие события, не считая его чудом, но относя к естественным явлениям, каковые бывают нередко вокруг солнца. Мы со своей стороны заметим касательно этого знамения то, что император твердо был убежден в том, что этим знамением Бог обращает его от многобожия и идолопоклонства к почитанию единого истинного Бога и что это знамение было одним из средств, которые употребляет Бог для обращения заблуждающегося человека на путь истины. Почитать это знамение за вымысел Евсевия или за вымысел Константина совершенно неосновательно и безрассудно» (IV, л. 1-1 об.). Далее в «Тетради черновых записей» Григоровича следует заметка «О необходимости божественного откровения». Здесь развивается мысль о том, что откровение Божье может присутствовать и необходимо в жизни каждого человека (IV, л. 2 об.-10 об.).
По нашему мнению, следует обратить внимание и на языковые особенности дневниковых записей, их близость к высокому стилю древнерусского языка. Таков, например, следующий фрагмент дневника: «...величие Божие открылось передо мной - я пожелал умереть в эту минуту! Этого чувства не поймешь ни прежде, ни после, но я помню его. Память об нем да представится мне грозным укором всякий раз, как возропщу на жизнь. В открытом предо мною пространстве казались написанными судьбы Божии во все времена человечества» (I, л. 9). Языковые конструкции дневниковых записей отличаются сжатостью; актуализацией объектов восприятия; включением обобщенно-личного предложения; характерной императивной конструкцией (см. Память об нем да представится мне грозным укором всякий раз...); наконец, лексико-синтаксическим составом контекста (см. предо мною и передо мной; величие Божие, судьбы Божии; грозным укором; возропщу По Далю, знамение - это `знак, признак, примета; клеймо, тамга, печать; явление природы или чудо, для знаменованья, доказательства, предвещанья чего' [24, т. 1, с. 711]. По Фасмеру, ропот, роптать, ропщу (-щ- - из ц.-слав.). др.-русск. ропътъ, ръпътъ, ст.-слав. ръпътати [27, т. 3, с. 502]. на жизнь).
Эти наблюдения подтверждаются комментариями к «Речи проф. В.И. Григоровича на праздновании тысячелетия Руси» (V), произнесенной им в Казани на древнецерковнославянском языке. «У автора несомненно уменье писать древне-церковно-славянским языком, знание особенностей старославянского и древнерусского стиля», - подчеркивал в этой связи Б.М. Ляпунов, подготовивший комментарий к этой речи [28, с. 3].
Таким образом, проведенный нами комплексный анализ позволяет сделать вывод о том, что автором дневниковых записей мог являться В.И. Григорович. Это стимулирует дальнейшее изучение данной проблемы. В целом, не претендуя на окончательное решение вопроса о том, кому же принадлежали дневниковые записи, мы находим в них элементы, близкие к мировоззренческим установкам самого Григоровича. Это говорит о духовной близости автора дневниковых записей и самого Григоровича.
Источники
1. Воспоминания В.И. Григоровича о путешествии по Германии, Швейцарии и Италии // Российская государственная библиотека (РГБ). Ф. 86. К. 1. Ед. хр. 1. 18 л.
2. Григорович В.И. Краткое обозрение славянских литератур // Учен. зап. Казан. ун-та. - 1841. - Кн. 1. - С. 93-153.
3. Григорович В.И. Несколько слов, сказанных профессором славянских наречий В. Григоровичем по поводу празднования тысячелетия со времени кончины св. Кирилла // Собр. соч. В.И. Григоровича (1864-1867). - Одесса: Изд. Ист.-филол. о-ва при Имп. Новорос. ун-те, 1916. - С. 105-117.
4. Тетрадь черновых записей В.И. Григоровича // Отдел рукописей и редких книг Научной библиотеки им. Н. И. Лобачевского (ОРРК НБЛ). Ед. хр. 1129. 292 л.
5. Речь проф. В.И. Григоровича на праздновании тысячелетия Руси / Примеч. Б.М. Ляпунова, предисл. И.А. Линниченко. - Одесса: Тип. «Техник», 1915. - 8 с.
Литература
1. Мягков Г.П., Недашковская Н.И. «Профессор славянских наречий» В.И. Григорович: Ученый vs Учитель (к проблеме реконструкции этических аспектов идентичности ученого) // Учитель истории в социокультурном пространстве Евразии в конце XX - начале XXI в.: Материалы Всерос. науч.-практ. конф. / Сост. и отв. ред. Г.П. Мягков, О.В. Синицын. - Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2016. - С. 6-14.
2. Мягков Г.П., Недашковская Н.И. Несостоявшийся проект транснациональной истории славяноведения: к проблеме реконструкции замысла науки // Историко-культурное наследие славянских народов Волго-Камского региона: науч. альм.'2017 / Общ. ред. А.Е. Загребин. - Ижевск: Шелест, 2017. - С. 5-12.
3. Аристова Л.Ю. Концепция славянской культурной взаимности в контексте жизненного и научного пути В.И. Григоровича // Славянский альманах. - 2016. - Вып. 1-2. - С. 386-393.