После трех-четырех «лезунгов» у Эдмунда Ворма напрочь отпало желание в них участвовать. Он чувствовал себя среди этих амбициозных сочинителей «белой вороной». Он отмежевался от них, ушел в себя… Писал он по-русски, так ему было сподручнее. Писал о российских немцах, писал, как умел, как понимал, как чувствовал, излагая свою неизбывную, невытравляемую боль и обиду давних лет. Здесь же, в Германии, он был сыт, ухожен, обрел работу, уверенность и надежность, вошел в размеренное течение жизни, в монотонное русло, но был не нужен, никому не нужен, чужак, сам по себе. [3. С. 115].
И даже сами российские немцы, этнически «разбитые», распределенные по разным территориям, разным культурам, стали друг для друга «чужими» в пределах собственного субэтноса:
Географические особенности огромного Советского Союза неизгладимо отпечатывались даже на внешности так называемых российских немцев… Сибирские немцы сразу бросались в глаза своей агрессивностью, резкостью, бесшабашностью и кондовым русским языком, местными речениями. Немцы из Казахстана вели себя очень корректно, толерантно, отличались общительностью, спаянностью, покладистостью. Немцев из Туркмении невозможно было отличить от самих туркмен. Немцы с Поволжья глядели на своих туркменских собратьев, как, должно быть, европейские евреи на своих африканских единокровников… Совсем уж чужаками воспринимались немцы из Дальнего Востока, Сахалина, Якутии, Тувы. Странным казалось, что они в тех краях есть. И уж ни на кого не были похожи немцы из Петербурга и Балтики. Они были чопорны, галантны, вежливы, держались особняком и почти не говорили по-немецки, а если и говорили, то не так, как другие, на диалектах, а выражались по-книжному, правильно, на «хох-дойч» и никогда не позволяли себе срываться на крик, свист, ор, топот [3. С. 117].
Герой романа не раз мысленно возвращается к родному аулу, в котором был по-своему счастлив. В тесном соседстве с множеством других этносов он ощущал себя в большей степени «своим», чем на «родине предков». Знаменательно, что Германия в тексте имеет эту константную характеристику - «родина предков», «родина отцов», но лишена при этом сочетаний с притяжательными местоимениями («моя», «его», «наша» родина). Еще одна устойчивая конструкция - «Там, в Германии». Указательное местоименное наречие второй степени отдаленности свидетельствует об отстраненном отношении героя к вновь обретенной «родине». Возможно, идентификация себя как «своего» в Туюк су для героя была обусловлена тем, что аул стал этническим общежитием для многих национальностей. В условиях, когда все в большей или меньшей степени субалтерны, никто не субалтерн полностью.
Кто только не обитал в этом ауле! Уж больно удачно расположился он на перекрестке древних дорог, в зеленой долине меж бурых, крутобоких холмов, неподалеку от водохранилища, заполнявшегося весной талой и паводковой водой. Край солнечный, земля - благодать [3. С. 12].
Автор перечисляет жителей «странноприимного дома», среди которых казахи, русские, сарты, таранчи, татары, корейцы, немцы, чеченцы, ингуши, курды, карачаевцы, турки, кумыки, крымские татары, поляки. Представители каждого из переселенных этносов по-разному относятся к «навязанному» дому. Гордые поляки Войцеховские отказываются дать имя своему новорожденному ребенку в пределах земли, где они стали «рабами», «ибо только на Родине человек может быть человеком». Своенравные чеченцы, лишенные гор, не могут жить в мире и ладу с соседями, но даже они по возвращении на Родину испытывают благодарность к краю, некогда их приютившему. Бельгер показывает это отношение на примере Махмуда Арсланова, мальчишкой кравшего кур у «апашек» и вернувшегося годы спустя, чтобы отдать дань благодарности аулу, где он рос.
Да, кого только не знавала эта древняя земля на развилке дорог! Одни обосновались здесь надолго, пустили корни, породнились и перемешались. Для других этот край стал лишь временным обиталищем [3. С. 18].
Туюк су может быть дешифрован как архетип «дом», но дифференциальные семы этого архетипа будут весьма своеобразны. «Дом служит связующим звеном в общей картине мира: с одной стороны, принадлежит человеку, с другой, связывает человека с внешним миром. Это как бы внешний мир, уменьшенный до размеров человека, т.е. здесь реализована триада: дом - человек - мир» [5. С. 90]. Туюк су - не просто дом, это, скорее, общежитие (отсюда семы «всеобщий» и «ничей»).
Последняя граница «вокруг человека» - граница его родины. «Родной дом - это первая вселенная человека, объединяющая его воспоминания, мысли, мечты и тем самым организующая связь времен. Дом - это еще и убежище, последняя опора в жизни» [5. С. 263]. Вот почему серьезной антропологической проблемой становится осмысление архетипической пары «дом - бездомье».
Архетип «дом» - это регулятивный концепт, напрямую влияющий на поведение человека. Скрипты в отношении указанного архетипа достаточно разнообразны («Дом необходимо защищать», «В дом принято возвращаться» и др.). Они могут быть связаны как со своим кругом, так и с личностной самоидентификацией. Его проявление может быть как экспансивным (когда дом приравнивается к миру), так и «сжатым» (дом = человек). Дом может иметь разнообразную «внешнюю морфологию» (квартира, «хрущовка», коммуналка, дом, усадьба, флигель и пр.). Человек же по отношению к дому выступает либо устроителем, либо разрушителем.
В качестве онтологической оппозиции дому выступает бездомье, которое Е.В. Шутова дифференцирует на социальное и духовно-культурное.
По мнению исследователя, социальное «бездомье» выражено как «безродность в отечестве и неукорененность в социальном мире» [6. С. 85]. С бездомьем связана идея человеческого небытия.
Е.В. Шутова выделяет шесть гносеологических подходов к осмыслению архетипической пары «дом - бездомье»:
— натуралистический, когда домом для человека становится целый космос, мир, природа вокруг него (Гераклит, Демокрит, Дж. Бруно, Спиноза, П. Гольбах, Л. Фейербах, В.И. Вернадский);
— теологический, рассматривающий в качестве дома Царство Божие, а в качестве бездомья - земную жизнь человека (Св. Августин, русские историософы);
— социологический, в соответствии с которым ДОМ - это общество (К. Маркс, М. Фуко);
— антропологический, признающий домом духовный мир индивидуума и его экзистенциональную субъективность (М. Хайдеггер, Ж.-П. Сартр, М. Шелер);
— коммуникативный, провозглашающий домом со-бытие Я и Другого, т.е. мир человеческих отношений (М. Бахтин, М. Бубер, К. Ясперс и др.);
- культурологический, в рамках которого дом - это язык (Х. Гадамер, Ж. Деррида, М. Хайдеггер) [6. С. 85-89].
Бездомье - это не только утрата человеком дома как организующего центра жизни, но и всякий выход за порог, путешествие, поиск, скитание вплоть до возвращения либо обретения нового дома.
Заключение
Билингвизм (полилингвизм), а также транслингвизм способны выступить в качестве стратегии освоения в новом пространстве, т.е. стратегией обретения дома. На примере сюжетной линии Эдмунда Ворма (как и многих других жителей Туюк су) можно сделать вывод о том, что билингвизм (или, в некоторых случаях, многоязычие) - феномен выживания, социальной адаптации, благодаря которому происходит формирование более сложных семиотических пространств. В то же время билингвизм способен стать «меткой» чуждости для монолингвов (например, германских немцев), интенсифицируя ощущение бездомья в мире российских немцев.
Где его Родина, уроженца России, жителя Казахстана, гражданина Германии - Эдмунда Ворма?
Россия его изгнала, отторгла, разом перечеркнув судьбу предков, навсегда оставив зарубку в сердце.
Казахстан приютил на долгие десятилетия, взрастил, вспоил, принял в свои объятия. Здесь он познал и себя, и людей, и жизнь, и печаль, и радость, обрел достоинство и веру.
Германия его приняла, впустила, милостиво, с состраданием, как далекого потомка немецкого предка, отправившегося в лихолетье в Руссланд на поиски счастья.
Потомок вернулся - круг замкнулся.
Но ему, Эдмунду Ворму, Германия родиной не стала.
Она стала ему местом постоянного жительства.
Родиной она станет его внукам. Возможно.
Так кто же он, спецпереселенец, потом - поздний возвращенец Эдмунд Ворм?
Человек без родины?
Скиталец с нескладной судьбой?
Где тот уголок земли, где утешится и утишится его дуща?
Нет ответа… [3. С. 245].
И все же творчество российских немцев убедительно доказывает, что на протяжении многих десятилетий происходит формирование особой семиосферы, в том числе и языковой; что у этого этноса своя историческая судьба и собственное место в онтологии человечества; что билингвизм, проявляющийся в творческом процессе через транслингвизм, способствует организации языковых систем более сложных, чем «чистые», контактно ограниченные языки.
Список литературы
1. Бахтикиреева У.М. О транслингвизме и транскультурации через призму одной языковой биографии // Социальные и гуманитарные науки на Дальнем Востоке. 2016. №2 (50). С. 76-80.
2. Бахтикиреева У.М. Трансфер. URL: http://magazines.russ.ru/dmzhba/2009/12/ba12-pr.html (дата обращения: 03.11.2016).
3. Бельгер Г. Туюк су: роман. Алматы: Дайк-Пресс, 2004. 246 с.
4. Вайнрах У. Языковые контакты / пер. с англ. Ю.А. Жлуктенко. Киев: Вища школа, 1979. 263 с.
5. Маслова В.А. Введение в когнитивную лингвистику. М.: Флинта: Наука, 2016. 296 с.
6. Шутова Е.В. Дом и бездомье человека: терминальный статус и формы бытия в культуре // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия: Философия. Социология. Социальные технологии. 2000. №1 (13). С. 85-89.
References
1. Bakhtikireyeva U.M. O translingvizme i transkulturatsii cherezprizmu odnoyyazykovoy biografii [On translingualism and transculturation trough the prism of language biography]. Sotsialnyye i gumanitarnyye nauki na Dalnem Vostoke. 2016. No. 2 (50). S. 76-80.
2. Bakhtikireyeva U.M. Transfer [Transfer]. URL: http://magazines.russ.ru/druzhba/2009/12/ba12 - pr.html (Date 04.11.2016).
3. Belger G. Tuyuk Su: roman [Tuyk Su: novel]. Almaty: Dayk-Press. 2004. 246 s.
4. Vaynraikh U. Yazykovyye kontakty [Languages in Contact]. Per. s ang. Yu.A. Zhluktenko. Kiyev: Vishcha shkola, 1979. 263 s.
5. Maslova VA. Vvedeniye v kognitivnuyu lingvistiku [Introduction into Cognitive Linguistics]. M.: Flinta: Nauka. 2016. 296 s.
6. Shutova E.V Dom i bezdomye cheloveka: terminalnyy status i formy bytiya v culture [Home and Homelessness in Culture]. Vsstnik Volgogradskogo gosudarstvennogo universiteta. Seriya: Filosofiya. Sotsiologiya. Sotsialnyye tekhnologii. 2000. №1 (13). S. 85-89.