Существует еще один вариант определения хронологической позиции рассматриваемых погребальных комплексов. Это колчанные наборы стрел. Из 17 учтенных комплексов в 16 были обнаружены наконечники стрел, все они оказались железными трехлопастными черешковыми, за исключением погребения 2 из кургана 2 могильника Аксай I, где был найден один железный втульчатый, и погребения 3 кургана 3 могильника Маляевка V, где вместе с 98 черешковыми находилось два втульчатых наконечника.
Мы неоднократно обращали внимание, что для сарматских погребений III в. до н.э. в большей мере характерно сочетание в колчанных наборах железных и бронзовых наконечников стрел (Клепиков, Скрипкин 2002, с. 66, 67; Скрипкин, Клепиков 2004, с. 97). Смена набора наконечников стрел в погребениях раннесарматской (прохоровской) культуры в пределах IV-I вв. до н.э. характеризуется подавляющим преобладанием на начальном этапе бронзовых втульчатых наконечников (до нескольких сот в одном погребении) с постепенной их заменой железными, преимущественно черешковыми наконечниками и практически полным преобладанием железных наконечников во II-I вв. до н.э., что в частности подтверждает и наша выборка погребальных комплексов. Таким образом, в формировании раннесарматских колчанных наборов можно выделить три этапа: 1) преобладание бронзовых наконечников; 2) сочетание бронзовых и железных наконечников; 3) преобладание железных черешковых трехлопастных наконечников. Такой расклад дает элементарный статистический подсчет. Резких границ между этими этапами не существовало. железные наконечники стрел иногда встречаются и на первом этапе обозначенного процесса, как и бронзовые на заключительном, но не они определяют хронологическую тенденцию. Поэтому хотелось отметить, что не следует при обнаружении отдельных бронзовых наконечников в одном каком-либо сарматском погребении II-I вв. до н.э., заявлять, что такое сочетание наконечников стрел, не является хронологическим показателем III в. до н.э. Речь в данном случае идет о статистической закономерности, которая позволяет выделить названные выше три хронологических этапа в формировании колчанных наборов раннесарматской культуры.
Сам состав клинкового оружия в нашей выборке погребальных памятников представляет интерес в плане решения вопроса определения этнокультурного содержания кочевнических памятников Нижнего Поволжья II-I вв. до н.э. Дело в том, что мечи с кольцевым навершием и мечи без металлического навершия появляются в данном регионе в результате миграционных процессов, исходной территорией которых были центральноазиатские районы. Кинжалы и мечи с серповидным навершием являются местной продукцией, они были в ходу задолго до появления здесь названных мечей миграционного происхождения. Кинжалы и мечи так называемого прохоровского типа, судя по всему, в сформировавшемся виде появляются в конце IV в. до н.э. и затем широко распространяются на территории волго-уральских степей (Скрипкин 2016, с. 264-275).
Вероятно, местного происхождения и обычай помещать с погребенным одновременно меч и кинжал. Причем, как показывают наблюдения, раньше с погребенными помещались однотипные мечи и кинжалы, имеющие серповидные навершия. Кстати, их более раннюю хронологическую позицию подтверждает помещение вместе с ними колчанов с бронзовыми и железными наконечниками стрел. Ранее проведенные нами подсчеты по собранной выборке, включающей 19 погребальных комплексов с мечами и кинжалами прохоровского типа, показали, что в 18 присутствовали наконечники стрел, из которых в двух находились только бронзовые наконечники, еще в двух только железные, в одном стрелы отсутствовали. в остальных 13-и в колчанах находились бронзовые и железные наконечники стрел. железные наконечники в основном трехлопастные черешковые (Скрипкин 2015, с. 194).
Таким образом, уже на примере клинкового оружия в комплексах II-I вв. до н.э. из Нижнего Поволжья мы видим своеобразный симбиоз двух культурных традиций, предшествующей местной и пришлой центральноазиатской. Если посмотреть шире, то становиться очевидным, что эта тенденция охватывает более широкий круг категорий вещественного материала и в какой-то мере погребальный обряд.
Кроме двух типов рассматриваемых здесь мечей, а также упоминавшихся поясных бронзовых ажурных пряжек и пряжек, изготовленных из гагата, сюда следует добавить ряд находок решетчатых пряжек, а также курильниц кубической формы в волго-Донском регионе. здесь же, в ряде мест, фиксируется увеличение северной ориентировки погребенных и совершение захоронений в деревянных колодах, отдельные из которых обнаруживают аналогии в тувинских древностях гунно-сарматского времени (Клепиков 2014, с. 51-56; Скрипкин 2019, с. 20-34).
Что касается сохранения традиций предшествующего времени в погребальных памятниках II-I вв. до н.э., то кроме мечей и кинжалов с серповидным навершием, продолжают встречаться бронзовые зеркала с валиком по краю и штырем для оформления ручки, глиняная посуда, украшенная по тулову пучками вертикальных линий. ведущей ориентировкой погребенных остается южная. Продолжает сохраняться обычай, зародившийся еще в IV в. до н.э., располагать погребения по кругу либо в ряд под курганной насыпью.
Также следует отметить, что все инновации восточного происхождения неизвестны в эпонимном памятнике раннесарматской культуры - Прохоровских курганах. К настоящему времени в этом могильнике раскопано 38 погребений. По мнению Л.Т. Яблонского, доследовавшего этот памятник, и других исследователей, практически все захоронения Прохоровки датируются в пределах IV-III в. до н.э., за исключением одного (курган «б» погребение 9), в котором был обнаружен кинжал с кольцевым навершием и железные черешковые трехлопастные наконечники стрел (Яблонский 2010, с. 68-82; Федоров 2011, с. 155-159). При таком соотношении находок в погребении из кургана «б» не исключена его принадлежность и к среднесарматской культуре. Нет перечисленных выше инноваций восточного круга и в других погребальных памятниках IV-III вв. до н.э. от волги до южного Урала.
Таким образом, между кочевническими погребальными памятниками Поволжья да и Приуралья IV-III вв. до н.э. и II-I вв. н.э. существуют определенные различия как в материальной культуре, так, отчасти, и в погребальном обряде. Они были вызваны миграцией кочевого населения в волго-уральские степи из центральноазиатских районов, соседствующих с Китаем. Этот тезис находит подтверждение и по данным антропологии. На краниологическом материале из погребений II-I вв. до н.э. был выявлен новый долихомезокранный компонент, отличающийся от предыдущего сарматского населения, для которого характерна была брахикрания, хотя местный антропологический компонент оставался преобладающим (Балабанова 2010, с. 72, 73). Как неоднократно отмечала М.А. балабанова, больший процент долихокрании был характерен для мужского населения, что предполагало участие в миграции прежде всего мужского населения. Эти данные могут свидетельствовать о том, что сама миграция носила военный характер.
Первым, кто отразил этнические изменения на юго-востоке Европы в связи с миграциями II в. до н.э., был Страбон. От Прикаспия до Днепра он упоминает ряд народов, которые здесь в сочинениях других античных авторов не фигурировали. Страбон располагал новой достоверной информацией по этому региону. Являясь уроженцем малоазийского города Ама - сии, которая некоторое время была столицей Понтийского царства, он имел возможность использовать информацию о районах Северного Кавказа и Северного Причерноморья, значительное количество которой было получено во времена правления Митридата VI Евпатора, пытавшегося использовать кочевников этих мест в борьбе против Рима. Не лишним будет напомнить, что прадед Страбона был одним из полководцев Митридата.
Кому могли принадлежать погребальные комплексы II-I вв. до н.э. Поволжья? впервые Страбон упоминает аорсов, подразделяя их на две группировки: аорсов и верхних аор - сов. Аорсов он поместил «по течению Танаиса», верхние же аорсы, как наиболее многочисленные, занимали «более обширную область, владея почти что большей частью побережья Каспийского моря» (Strabo, XI, 5, 8). У Страбона мы находим только одну хронологическую привязку, имеющую отношение к аорсам, во время правления на боспоре Фарнака (63-47 гг. до н.э.). Но аорсы в отмеченных Страбоном местах появились, видимо, раньше. Это следует из его заявления, что они, как и сираки, «являются, видимо, изгнанниками племен, живущих выше». Таким образом, на время завершения написания Страбоном «Географии», а это самое начало I в. н.э., сохранилась еще память об аорсах-мигрантах. Если бы это случилось еще в IV-III вв. до н.э., как считали ранее, с продвижением раннесарматской культуры в Поволжье и на Дон, то аорсы воспринимались бы уже как аборигенное население. С другой стороны, трудно представить, что миграционные процессы, охватившие значительные территории Средней Азии, евразийского степного пространства, не затронули волго-Донской регион. Одним из подтверждений обоснования времени занятия аорсами территорий, указанных Страбоном, является освоение роксоланами территории между борисфеном и Танаисом не ранее II в. до н.э., что являлось следствием одних и тех же событий.
Учитывая, что в археологическом отношении погребальные памятники II-I вв. до н.э. от Дона до южного Приуралья мало чем отличаются друг от друга, а также и то, что погребения из нашей выборки располагались как в междуречье Дона и Волги, а также в Заволжье, они могли принадлежать и той и другой группировкам аорсов. Судя по всему, в степном кочевом мире от Дона до южного Урала происходит переоформление старых этноплеменных отношений и формирование новых. во главе двух аорских объединений, скорее всего, становятся представители мигрантов, как наиболее пассионарной части населения. в этническом и политическом отношениях это были уже другие объединения кочевников, отличающиеся во многом от своих предшественников.
Между Каспием и Борисфеном Страбон, кроме двух объединений аорсов, разместил си - раков в Прикубанье по современной локализации и роксоланов между Доном и Днепром. Формировалась эта этнокарта, видимо, с первой половины или середины II в. до н.э. и просуществовала, вероятно, до середины I в. н.э., поскольку Тацит, повествуя о борьбе за власть в Боспорском царстве, основные события которой развернулись в восточном Приазовье в 49 г. н.э., участниками этих событий называет аорсов и сираков (Tac. Ann., XII, 15). Не позже 79 г. н.э. Плиний Старший помещает аорсов уже в Северо-западном Причерноморье (Plin. NH, IV, 80).
все четыре кочевнические объединения, плотно гранича друг с другом, заняли значительную часть степного пространства восточной Европы. Учитывая многочисленность верхних аорсов, о которых писал Страбон, и которые могли выставить армию более чем 200 тыс. всадников, а также их кочевой образ жизни, они могли контролировать территорию между Каспием и южным Уралом.
Эти объединения были самостоятельными в политическом отношении, имели своих правителей. Страбон называет имена предводителей аорсов, сираков, роксоланов. Они имели свои наименования, даже могли воевать друг против друга, как это произошло в сирако-аорской войне 49 г. н.э., описанной Тацитом. возникает вопрос, какое отношение эти самостоятельные этнополитические группировки имеют к сарматам? Себя они, скорее всего, сарматами не именовали, поскольку имели самоназвания. Страбон упоминает сарматов, но как-то неопределенно, без какой-либо конкретики, зачастую отождествляя их со скифами.
Предполагается, что первое бесспорное определение территории «Сарматии» принадлежит Марку Агриппе (вторая половина I в. до н.э.). Он или его информаторы западной границей ее считали борисфен (Днепр). По данным, приведенным в этом источнике, А.в. Подосинов рассчитал, что восточная граница Сарматии должна находиться в районе Кавказа и волги (Подосинов 2002, с. 46, 57, 58). Спрашивается, на каком основании вся эта территория во времена Агриппы именовалась Сарматией? ведь здесь на время составления этого документа не существовало ни одного сколь-нибудь значимого кочевнического объединения с таким самоназванием. вывод здесь один, в «Хорогра - фии» Марка Агриппы мы имеем дело с данью традиции. На значительной части территории, отводимой в этом документе Сарматии, ранее действительно обитало этноплеменное объединение сарматов, которое прекращает свое существование в связи с событиями II в. до н.э. все это напоминает ситуацию с савроматами, которых античные авторы упоминают до начала новой эры, хотя реально такого кочевого объединения не существовало уже несколько веков.
Отмеченная традиция со временем приобретает гипертрофированные формы, когда понятие Сарматия уже ничего общего не имеет с конкретным народом сарматами. Эта тенденция нашла яркое отражение в «Географическом руководстве» Клавдия Птолемея, в котором, например, территория Европейской Сарматии простиралась от Дона до Германии и балтики, на которой проживали разные народы иранского, германского, раннеславянского происхождения. в дальнейшем это даже дало основание польской шляхте увязать свое происхождение с сарматами.
Литература
1. Балабанова, М.А. 2010. Новые данные об антропологическом типе сарматов. Российская археология, 2, с. 67-77.
2. Беспалый, Е.И., Лукьяшко, С.И. 2008. Древнее население междуречья Дона и Кагальника. 1: Курганный могильник у с. Бысочино. Ростов-на-Дону: юнц РАН.
3. Глебов, В.П. 2016. Пряжки с зооморфными изображениями в раннесарматской культуре Нижнего Подонья. В: Константин Федорович Смирнов и современные проблемы сарматской археологии. Материалы IX Международной научной конференции «Проблемы сарматской археологии и истории», посвященной 100-летию со дня рождения Константина Федоровича Смирнова. Оренбург: ОГПУ, с. 6979.
4. Зайцев, Ю.П., Мордвинцева, В.И. 2003. Подвязные фибулы в варварских погребениях Северного Причерноморья позднеэллинистического периода. Российская археология, 2, с. 135-154.
5. Засецкая, И.П. 2016. Стилистические особенности декора на фаларах из Яшкуля. В: Античная цивилизация и варварский мир Понто-Каспийского региона. Материалы Всероссийской научной конференции с международным участием, посвященной 70-летнему юбилею Б.А. Раева. Ростов-на-Дону: ЮНЦ РАН, с. 90-105.
6. Клепиков, В.М. 2014. Раннесарматские погребения Нижнего Поволжья с северной ориентировкой. Нижневолжский археологический вестник, 14, с. 51-56.
7. Клепиков, В.М., Скрипкин, А.С. 2002. Хронология раннесарматских памятников Нижнего Поволжья. Нижневолжский археологический вестник, 5, с. 47-81.
8. Кропотов, в. в. 2010. Фибулы сарматской эпохи. Киев: АДЕФ-Украина.
9. Михлин, Б. ю. 1980. Фибулы Беляуского могильника. Советская археология, 3, с. 194-213.
10. Подосинов, А. в. 2002. Восточная Европа в римской картографической традиции. Тексты, переводы, комментарии. Москва: Индрик.
11. Скрипкин, А.С. 2000. Новые аспекты в изучении истории материальной культуры сарматов. Нижневолжский археологический вестник, 3, с. 17-40.
12. Скрипкин, А.С. 2003. О новом варианте лучковых фибул из сарматских погребений в волго-Донском междуречье. Российская археология, 2, с. 128-134.