Его современник, наблюдавший за событиями 1918-1920 годов, будущий академик Н.К. Гудзий фактически подтверждает этот вывод: «Самостийники и количественно и качественно... незначительны и вербовались они или среди галичан, или среди тех, кто на всякой политической идеологии способен был делать себе карьеру. Для кого большая духовная культура России была пустым звуком, о тех можно сказать, что за душой ничего у них не было и, отказываясь от России, им терять было нечего» [4, с. 186].
Само слово «Украина» приобрело свой современный национально-государственный смысл только в первой половине ХХ века, причём не в результате какого-то спонтанного возникновения национального самосознания широких народных масс, а в результате идеологических манипуляций - сначала со стороны маргинальных, но очень активных групп интеллигенции, а затем была взята на вооружение сначала австрийским правительством, а потом большевиками для своих особых целей. Этот процесс, сам по себе весьма естественный и характерный для ХХ века - века идеологий par excellence, - достаточно подробно и документировано рассмотрен в классических работах Н. Ульянова, А. Царинного (Стороженко) и др. Ещё более характерно, что и серьёзные украинские историки этого факта нисколько не отрицают, хотя и не любят (по вполне понятной причине) о нём распространяться.
Так, например, едва ли не самый авторитетный из современных украинских авторов, пишущих на тему теории и истории нации, Г. Касьянов прямо утверждает: «Термин “национальное возрождение”, очевидно, нужно брать в кавычки... поскольку и по содержанию, и по форме украинское “национальное возрождение'' было именно созданием нации, и субъективный фактор имел решающее значение для “инициирования'” этого процесса. русский украинский национальный государственный бицилли
В данном контексте новое значение приобретает предложенный Р. Шпорлюком термин “украинский проект”. Нация сначала должна была возникнуть в воображении деятелей “национального возрождения” как умозрительная конструкция, и только со временем эта действительно “воображаемая” общность, этот проект были связаны в единое целое, согласованы с “объективными” социально-политическими, культурными, геополитическими и другими реалиями» [11, с. 296]. Другой автор, М. Рябчук, отличающийся явной русофобией, тем не менее, пишет практически то же самое: его главная монография называется «От Малороссии к Украине: парадоксы запоздалого нациотворения» (1999) [12], и в ней он прямо говорит об искусственности и «запоздалости» создания украинской нации, которая, по его мнению, так и не возникла и существует лишь в смелых проектах. (Уникальный неологизм «нациотворение», кстати говоря, не имеет аналогов ни в одном из европейских языков).
Каковы были цели и смысл «украинского проекта», на что (и против чего) в конечном счете, было направлено буйство воображения упомянутых деятелей, мы рассмотрим чуть ниже. А пока отметим следующее.
Во-первых, несмотря на бесспорное наличие определённых «объективных» предпосылок в виде некоторых языковых и культурно-психологических особенностей населения Юго-Западной России, существовавших к началу ХХ века, тем не менее, главным и решающим для «создания» отдельного народа был именно субъективный фактор, который, впрочем, далеко не сводился к игре чьего-то воображения, но был результатом проявления вполне определённых интересов определённых сил, использовавших это «воображение» в своих целях.
Естественно, нельзя отрицать сам факт существования украинского народа, к чему имеют склонность некоторые не в меру радикальные российские авторы, или же рассматривать возникновение украинской национальной идентичности исключительно как результат некой антинародной аферы. Действительно, такая афера имела место, однако и она, как оказалось, отвечала устремлениям весьма широких масс населения Юго-Западной Руси.
Дело в том, что те нравственно-религиозные основания, на которых держалась Русь в исторической форме Российской Империи как не просто национально-государственный, но именно сакральный, основанный на признании определенных ценностей-святынь феномен исторического бытия, к началу ХХ века оказались весьма поколебленными. И те же самые идейные импульсы, которые привели в Центральной России к победе большевиков, - они же в Юго-Западной Руси привели к возбуждению этноцентрического эгоизма, вынося на поверхность исторических событий деятелей, которые были абсолютно ничтожны сами по себе в нормальных культурных условиях. Таким образом, большевизм и «украинский сепаратизм» (термин начала ХХ века) являются результатом одного и того же разрушения тысячелетней традиции русской православной идентичности. Разница состоит лишь в том, что большевизм представлял собой результат воздействия наиболее радикального типа антихристианского и вообще антитрадиционного западноевропейского сознания (навербовавшего себе в и России соответствующий контингент), а украинский сепаратизм есть «филиал» более мягкого, хотя, в конечном счёте, и не менее разрушительного типа антирусского сознания, направленного на уничтожение священных основ православного народного бытия. Разница между ними состоит лишь в идеологическом «оформлении», а не по существу, поэтому и отношение к ним должно быть однотипным.
В этом отношении весьма показателен своеобразный «симбиоз» радикальных революционных устремлений с антирусским сепаратизмом, наблюдаемый у большинства украинских идеологов: от ортодоксального марксизма В. Винниченко, Н. Хвылевого, Н. Скрипника и многих тысяч «украинизаторов» 1920-1930-х годов до социализма С. Петлюры, И. Франко, Л. Украинки, М. Драгоманова, Ю. Бачинского, М. Грушевского (как и абсолютного большинства деятелей «Центральной Рады») и до анархического бунтарства самого Т Шевченко.
Как бы то ни было, П.М. Бицилли признаёт большую жизнеспособность идеи создания украинской нации, поскольку «обработка народа в течение ряда поколений путём пропаганды и школы... политическая и экономическая изоляция могут, в конце концов, перевоспитать народы. Украинскую нацию создать можно. В этом украинизаторы вполне правы» [2, с. 119].
Однако, - задаётся справедливым вопросом П.М. Бицилли, - а зачем, собственно? Дело в том, что в истории нигде и никогда нации не возникали и не создавались только ради сохранения этнического своеобразия населения определённых территорий. Возможно, что украинская нация стала бы первым таким случаем - но такое исключение вряд ли можно было бы признать чем-то ценным с общечеловеческой точки зрения. И вот почему.
«Восстановление Империи и Рима, - пишет П.М. Бицилли, - мыслится Дантом и Петраркой как долг Италии перед Богом и человечеством, как её призвание, не как её право. Создание великих исторических наций никогда не было самоцелью для их создателей. Они метили дальше и выше. Так проявляет себя непреложный исторический закон перерождения целей. Творя наднациональные, сверхнациональные ценности, герои человечества творят нации. Последние - косвенный, но необходимый результат их творческих устремлений» [2, с. 122]. Однако сохранение этнического своеобразия хотя и является благородным побуждением, но само по себе полноценную нацию создать никогда не сможет, поскольку не несёт в себе никакой сверхнациональной ценности, безусловно, важной и даже незаменимой для всего человечества.
В частности, такую сверхнациональную ценность реализовала единая Русь и созданный ею Русский мир. Позднее созданный Русью нравственный тип человека в силу своих особых качеств смог создать и одну из величайших в мире культур, особо проникнутую христианским духом смирения. Этот же тип человека создал и великое государство, спасшее от гибели и ассимиляции агрессивными соседями множество народов, открыв им историческое будущее. В частности, уже само существование южнорусского этноса, впоследствии названного «украинцами», есть результат самоотверженной политики Русского государства, вынужденного вести невыгодные для себя тяжёлые войны с Польшей и Турцией ради спасения предков современных украинцев от прямого геноцида.
Территория, контролировавшаяся войсками Б. Хмельницкого на момент их Переяславской присяги царю, составляет менее 1/10 территории современной Украины, - всё остальное было отвоёвано для неё русской армией в течение нескольких веков, причём около половины её современной территории вообще до этого не было заселено славянами.
Но может ли предложить миру сверхнациональную ценность какой-нибудь «строитель» этнической нации? «“Строитель” нации, - пишет П.М. Бицилли, - обязан приложить все усилия к тому, чтобы показать внешнему миру, что нация, которую он “строит”, есть подлинно нация, что она обладает всеми атрибутами таковой - национальным языком, национальным искусством, национальной наукой и т.д.
Он будет “национализировать” все эти сферы деятельности Духа. Что бы и о чём бы он ни писал, он будет добиваться, прежде всего, невозможно более точной передачи своей мысли, а возможно большей “чистоты” языка. Он пожертвует самыми необходимыми, давно вошедшими в общенародный обиход словами, лишь бы только они не явились для кого-нибудь аргументом в пользу недостаточной “самобытности” его языка. Украинец добровольно исказит свою речь в своём увлечении борьбой с “российскими” словами, румын - со славянизмами, которыми полон словарь живой румынской речи. Обеднение культуры, оскудение духа, застои, косность - непременное следствие национального “строительства” ради него самого» [2, с. 123].
Все описанные процессы нетрудно видеть на примере современного строительства украинской нации. Особенно ярко это проявляется в сфере языка. Как замечает современный исследователь «украинского вопроса» С. Н. Сидоренко, «удивительно красив и мелодичен народный украинский язык. и в то же время нет ничего гаже его “канцелярского” варианта. на котором изъясняется украинская политическая элита. на котором дублируют иностранные фильмы и пишутся школьные учебники» [7, с. 255].
Поэтому нисколько не удивительно упорное нежелание пользоваться этим языком большинства населения современной Украины, несмотря на все усилия государственной «украинизации»: русскоязычное население составляет здесь, по самым новым социологическим данным (даже после потери Крыма и Донбасса), не менее 60%, а с потерянными регионами доходит до 70%. Если переход на общерусский язык был в своё время не только объективным и естественным процессом, шедшим «снизу», без всякого принуждения, но и имел огромное культурное значение, приобщая народ сразу же к достижениям самой мощной в мире в Х1Х-ХХ веках русской культуры, - то теперь наоборот, происходящая искусственная «украинизация» обычно прямо сопряжена с провинциализацией мышления и культуры, с возрождением самых диких проявлений национализма и хуторянского шовинизма. Тем самым, общий культурно-деструктивный характер этого процесса совершенно очевиден.
К ещё более деструктивным результатам такое «строительство ради него самого» приводит в сфере исторической памяти, подменяя её откровенной мифологией. В частности, именно П.М. Бицилли едва ли самым не первым из профессиональных историков имел смелость заметить, что украинизаторы без всяких на то объективных оснований «присваивают Украине козачество, истолковывая козаческое, явно областническое движение, как “национальное”» [2, с. 129]. Действительно, фактом является то, что история запорожского казачества - это часть истории Новороссии, не имеющая к «украинской» истории никакого отношения и фактически узурпированная последней.
Так, во времена существования Запорожья единственным носителем «украинской» идеи - т.е. идеи отрыва южнорусского этноса от единства Русского мира - было только униатство, временно почти уничтоженное теми же запорожцами во время войны Хмельницкого. Сами запорожцы, как известно, именовали себя исключительно «русскими», а слово «украинец» им было так же абсолютно неизвестно, как оно было неизвестно и всему населению Юго-Западной Руси вплоть до большевистской украинизации 1920-1930-х годов (его никогда не употреблял и Т. Шевченко). Как известно, сама «украинская» идентичность в качестве феномена массового сознания является специфическим продуктом советского периода истории, поэтому «именно победа большевиков и их национальной политики обеспечила формирование отдельной украинской национальной идентичности и закрепила раскол русской нации» [3, с. 73].
Вплоть до большевистской «украинизации» 1920-1930-х годов классическое понимание русской нации как состоящей из трёх основных этносов - великорусского, малорусского и белорусского - чётко соответствовало самому народному самосознанию, прямо опираясь на последнее. Это и обусловило полный провал украинского сепаратистского движения в ходе Гражданской войны 1918-1920 годов.
Характерно в этом отношении свидетельство одного из лидеров этого движения В. Винниченко: «Я ехал восемь дней, - пишет этот автор об одной из своих поездок по Украине в период Гражданской войны, - среди солдат, крестьян и рабочих, меняя своих соседей на многочисленных пересадках. Тем самым, я имел возможность увидеть на протяжении этих дней словно в разрезе народных слоёв их настроения... Я к тому времени уже не верил в особую приверженность народа к Центральной Раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нём такая ненависть. Особенно среди солдат. И особенно среди тех, которые не могли даже говорить по-русски, а только по-украински, которые были не латышами и не русскими, а своими, украинцами. С каким презрением, злобой, с каким мстительным глумлением они говорили о Центральной Раде, о генеральных секретарях, об их политике. Но что было в этом действительно тяжёлым и страшным, то это то, что они вместе с этим высмеивали и всё украинское: язык, песню, школу, газету, книжку украинскую... И это была не случайная сценка, а всеобщее явление от одного конца Украины до другого» [выделено нами - авт.] [10, с. 261].