Система ценностей личности («ценностного центра» - в бахтинской терминологии) обозначается в его работах близкими по смыслу понятиями «ценностный контекст», «ценностный кругозор», «ценностная установка», «ценностное окружение», «эмоционально-волевая установка», «эмоционально-волевой тон», «социальная оценка» (диффузность этих «ключевых слов» затрудняет их использование в качестве терминов). Все феномены, с которыми личность вступает во взаимодействие, неминуемо приобретают ценностную окраску, поскольку «предмет, абсолютно индифферентный, сплошь готовый не может действительно осознаваться, переживаться» [Бахтин, 2003, с. 32]. Человек как бы «ценностно уплотняет» мир вокруг себя, становясь его центром. Событие такого взаимодействия создает ситуацию, в которой «неразделимы моменты заданности и данности, бытия и долженствования, бытия и ценности» [Там же, с. 32].
Отталкиваясь от этого положения, Бахтин анализирует эстетическую реальность произведения как взаимодействие ценностных контекстов. Визуально контексты героев можно представить в виде кругов (так получают образную мотивировку понятия ценностного центра и кругозора), которые могут частично или полностью накладываться друг на друга (явление ценностной интерференции). Именно так Бахтин анализирует художественный мир стихотворения А. С. Пушкина «Разлука», находя в нем ценностные контексты лирического героя и героини и показывая, как одни и те же образы, входя в контексты героев, приобретают различные значения: «Один и тот же предмет (Италия), с точки зрения содержательно-смысловой, различен как событийный момент различных ценностных контекстов: для нее - родина, для него - чужбина, факт ее отбытия для нее - возвращение, для него - покидание и т. д.» [Там же, с. 64]. Разумеется, в ценностные контексты входит предметный мир произведения в широком смысле, включающий также поступки, мысли, чувства героев, пространственные и временные параметры. Напряжение, возникающее между двумя контекстами в пушкинском стихотворении (и шире - в любом художественном произведении), снимается благодаря тому, что они «объемлются единым ценностно-утверждающим эстетическим контекстом автора-художника <...> и созерцателя» [Там же, с. 60]. Таким образом, автор и читатель, занимая позицию «вненаходимости», должны ценностно завершить эстетический объект, примирив различные точки зрения героев. Это становится возможным, потому что они одновременно занимают позицию этической сопричастности героям: «Мы размыкаем границы, вживаясь в героя изнутри, и мы снова замыкаем их, завершая его эстетически извне» [Там же, с. 166]. Авторский / читательский контекст, по сути, всегда совпадает с границами художественной реальности и оказывается наиболее масштабным, включающим в себя контексты героев. Поэтому «каждая конкретная ценность художественного целого осмысливается в двух ценностных контекстах: в контексте героя - познавательно-этическом, жизненном, - и в завершающем контексте автора - познавательно-этическом и формально-эстетическом, причем эти два ценностных контекста взаимопроникают друг друга, но контекст автора стремится обнять и закрыть контекст героя» [Там же, с. 88].
Именно интерференция контекстов автора и героя является необходимым условием эстетического события, которое может совершаться при двух несовпадающих между собой субъектах сознания - «я» и «другом». По Бахтину, это инвариантные участники любой аксиологической ситуации - «основные ценностные категории, впервые делающие возможной какую бы то ни было действительную оценку» [Там же, с. 245]. Здесь субъектно-объектная модель ценностных отношений как бы удваивается, поскольку каждый участник одновременно является и личностью со своим ценностным кругозором, и объектом для оценки другого.
Бахтинскую традицию литературоведческой аксиологии продолжает Фуксон, обосновавший эффект ценностной поляризации, «благодаря которому никаких “нейтральных” образов в мире произведения не существует: все они как бы стремятся к одному из полюсов» [Фуксон, 2000, с. 131-132]. Данный эффект порождает ценностное напряжение текста - некий конфликт, понятый в широком, не сюжетном смысле. Образы каждого полюса взаимно репрезентативны, благодаря чему они получают функцию символов, в то время как отношения между этими полярными группами формируют ценностные оппозиции. «Репрезентативность» и «полярность», понятые как со- и противопоставления элементов произведения в парадигматическом и синтагматическом аспектах соответственно, становятся универсальными параметрами ценностно-смысловой структуры.
Исследователь также уточняет различие оценок автора и героя, основываясь на их позициях в тексте. Погруженность героя в событие художественного мира позволяет назвать его оценку этической, в то время как опосредованное формой положение «вненаходимого» автора, ценностный горизонт которого обнимает собой весь мир произведения, определяет его оценку как эстетическую: «Эстетическая оценка объективна, онтологична, в отличие от субъективных этических оценок, содержащихся в тексте» [Там же, с. 183]. Каждая из оценок имеет свои специфические средства выражения: автор, внеположенный произведению, оценивает его посредством образов, тогда как оценки персонажей проявляются непосредственно, прямо - в их поступках, эмоциях, мыслях и высказываниях. В. А. Свительский замечает, что по способам выражения оценки к персонажам близок и повествователь, точку зрения которого не следует отождествлять с позицией автора-творца: если «герой осужден авторской (имеется в виду автор- повествователь. - А.Ф.) оценкой, это не значит, что произведение в целом будет вершить над ним категорический приговор» [Свительский, 2005, с. 20].
2. Макроуровень литературного процесса. Здесь в функции ценности выступает целостное художественное произведение, занимающее определенное место в литературной иерархии конкретной культуры. Ценностные отношения в данном случае возникают между реальным читателем (как массовым, так и профессиональным) и литературным произведением как субъектом и объектом художественной коммуникации. На данном уровне исследуются проблемы формирования и изменения писательских репутаций, читательской рецепции и литературного канона, связанные с областью социологии искусства.
Традиционно эти вопросы находились в ведении литературной критики, выполняющей интерпретационно-оценивающую функцию. Для научного же изучения литературной иерархии главным становится вопрос определения критериев ценности. Различным точкам зрения на этот счет А. Компаньон посвятил главу монографии, заканчивающуюся неутешительным выводом: «Литературная ценность не поддается теоретическому обоснованию - это предел теории, но не литературы» [Компаньон, 2001, с. 296]. Тем не менее в литературоведении, вслед за философской аксиологией, можно выделить две крайних позиции - субъективистскую и объективистскую, каждая из которых имеет своих сторонников. Так, Р. Ингарден полагал, что «с момента, когда предмет возник, эстетическая ценность в нем присутствует независимо от различного отношения этого предмета к зрителю. Ее присутствие в данном эстетическом предмете не зависит от субъективной оценки ценности этого предмета» [1962, с. 394]. Х. Р. Яусс, напротив, считал, что «критерий для определения эстетической ценности литературного произведения заключается в том, каким образом, какими средствами оно в конкретный исторический момент своего появления оправдывает, превосходит, обманывает или опровергает ожидания своей первой публики» [1995, с. 62].
Историческую изменчивость эстетических ценностей отмечал Я. Мукаржовский, поскольку в развитии литературы «очень часто можно наблюдать, как некое произведение превращается со временем из положительной ценности в отрицательную, из высокой, исключительной ценности в посредственную или наоборот» [1975, с. 275]. Исследователь приходит к выводу, что объективные эстетические ценности могут существовать только в материальном артефакте ввиду его стабильности, тогда как «эстетический объект изменчив, поскольку он определяется не только организацией и свойствами материального артефакта, но одновременно и соответствующей стадией развития нематериальной художественной структуры» [Там же, с. 290]. Ценность самого произведения при этом определяется всей его художественной конструкцией, а не только содержательными или формальными характеристиками. Отметим, что динамичность эстетической оценки не отменяет возможность ее научного изучения. Напротив, она показывает, что на уровне литературного процесса исследование ценностей должно учитывать такие аксиологические факторы, как вкусы и идеалы эпохи, репутации литературных школ и направлений, национальные и ментальные характеристики и т. д.).
3. Мезоуровень системы ценностей писателя. Обращение к аксиосфере реального автора связывает теорию литературы с проблемой творческой биографии. Получить представление о ценностных принципах писателя можно на основе анализа корпуса его текстов, в особенности их идейного содержания, а также обратившись к его публицистике, критике, мемуарам, эпистолярному наследию и фактам биографии. При этом необходимо учитывать эволюцию мировоззрения писателя, а также то, что строгая корреляция между системой ценностей реального человека и аксиологией его художественного творчества не является обязательной. Известно, например, что «резкое отличие житейского Фета, каким его знали, видели и слышали окружающие, от его лирических стихов давило многих, даже очень близких ему людей» [Благой, 1983, с. 17]. Лефовская концепция «социального заказа» описывала подобную ситуацию несовпадения как нормальную, отрицая историческую и культурную значимость идеалов и ценностей писателя и превращая его в отстраненного исполнителя, удовлетворяющего потребность «заказчика».
Однако представляется, что в большинстве случаев ценностная ориентация художественного текста все же оказывается мотивирована писательской аксиосферой. Так, Свительский вполне обоснованно обращается к дневниковым и публицистическим текстам Л. Н. Толстого и Ф. Д. Достоевского для подтверждения ценностной направленности их литературных произведений [Свительский, 2005, с. 92, 120]. Анализируя жизненную аксиоматику А. П. Чехова, А. Б. Есин обнаруживает ее сжатую формулировку в письме писателя к брату, а затем находит ее отражение и в чеховских произведениях. Основываясь на этих данных, исследователь делает вывод: «Стабильность простых, укорененных в повседневности жизненных ориентиров - главный культурологический смысл чеховской системы ценностей» Свою методику анализа Есин также применил для анализа системы ценностей А. Т. Твардовского (см.: [Есин, 1995]). [Есин, 1994, с. 6].
В. Е. Хализев, помимо обращения к дневникам и письмам, апеллирует к личным качествам писателя как источнику художественных ценностей: «<...> мы имеем дело с глубочайшим - для самого Пушкина и потому так часто проявляющимся в его героях - чувством верности, т. е. сильным, захватывающим ощущением кровной связи с отдельным ли человеком, с людьми ли, или лишь с кратковременной ситуацией» [Хализев, 2005, с. 137]. Схожим образом поступает Л. А. Колобаева, в работе которой тезис, что «острейшее чувство смерти у Бунина - факт биографический и творческий», в равной степени доказывается его личными записями, воспоминаниями жены и способностью ценить жизнь, названной «главным ценностным критерием» творчества писателя [Колобаева, 2013, с. 181]. Литературовед не отождествляет биографического автора с творческим субъектом, но настаивает на общности их мировоззрения, ценностей и идей.
Рассмотренные области применения аксиологического подхода взаимосвязаны. Они не являются изолированными, а, скорее, призваны дополнить друг друга в рамках целостного анализа художественного произведения. При этом на каждом уровне происходит процесс интерференции систем ценностей различных субъектов: 1) автора-творца, читателя-адресата и персонажей; 2) биографического автора и реального читателя (текст на этом уровне художественной коммуникации выступает в роли посредника, поскольку читатель оценивает в итоге мастерство и значение писателя для своего времени), 3) автора-творца и биографического автора. Таким образом, исходная теоретическая схема, предложенная Бахтиным, оказывается актуальна для всех направлений ценностного анализа. Пересечение аксиологической методологии с такими традиционными для теории литературы проблемами, как соотношение формы и содержания, науки и критики, творчества и биографии, доказывает, что она «естественно вписывается в утвердившуюся методологию литературоведения, обновляя ее, вытесняя устаревшие позиции, заполняя осознаваемые сегодня пробелы» [Попова, 2004, с. 308].
Список литературы
аксиологический литературоведение автор
1. Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М.: Рус. словари, Языки славянской культуры, 2003. Т. 1: Философская эстетика 1920-х годов. 955 с.; 2002. Т. 6: «Проблемы поэтики Достоевского», 1963. Работы 1960-х - 1970-х гг. 799 с.
2. Благой Д. Д. Афанасий Фет - поэт и человек // Фет А. А. Воспоминания. М.: Правда, 1983. С. 3-26.
3. Борев Ю. Б. Искусство интерпретации и оценки. Опыт прочтения «Медного всадника». М.: Сов. писатель, 1981. 399 с.
4. Воропаев В. А. Духом схимник сокрушенный...: жизнь и творчество Н. В. Гоголя в свете Православия. М.: Моск. рабочий, 1994. 159 с.
5. Гартман Н. Эстетика. Киев: Ника-Центр, 2004. 640 с.
6. Есаулов И. А. Литературоведческая аксиология: опыт обоснования понятия // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XXвеков: цитата, реминисценция, мотив, сюжет, жанр / Под ред. В. Н. Захарова. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 1994. Вып. 1. С. 378-383.
7. Есин А. Б. О ценностной системе А. Т. Твардовского («Василий Теркин») // Русская словесность. 1995. № 5. С. 34-38.
8. Есин А. Б. О чеховской системе ценностей // Русская словесность. 1994. № 6. С. 3-8.
9. Зобнин Ю. В. Николай Гумилев - поэт Православия. СПб.: СПбГУП, 2000. 384 с.
10. Ингарден Р. Исследования по эстетике. М.: Изд-во иностр. лит., 1962. 572 с.
11. Каган М. С. Философская теория ценностей. СПб.: Петрополис, 1997. 205 с.
12. Кихней Л. Г., Меркель Е. В. Аксиология повседневных вещей в поэтике акмеизма // Вестник Томск. гос. ун-та. Филология. 2015. № 1. С. 129-138.