Нельзя согласиться с постановкой вопроса о вероятности истинности той или иной метафизической идеи. Это неправильно. Вместо этого мы должны говорить о смысле и происхождении тех или иных идей. При этом бессмысленность вопроса о существовании бога не является проявлением неспособности ответить на такой вопрос. Человек, называющий себя агностик, может дать точный и определенный ответ на вопрос о логическом качестве предложений теологии. Но вопрос «о существовании бога»… по правде говоря, вообще не особенно важный! История коллективного воображения человеческого вида знает примеры огромного множества разных метафизических утверждений, и утверждения об авраамических божествах – лишь один из примеров, частность. Метафизические постулаты большевизма или национал-социализма принесли миру не меньше страданий и внесли не меньше путаницы, чем богословские догмы. Есть знаменитая поговорка о том, что можно дать человеку рыбу или удочку. Поговорку можно перефразировать: можно дать человеку критику мыслей о божестве, а можно дать человеку познавательный метод.
Если мы хотели бы, чтобы в мире восторжествовали идеалы Просвещения, чтобы со временем «наполовину бесы, наполовину дети» стран Третьего мира смогли стать цивилизованными людьми, если мы хотим, чтобы радикальные «левые» и «правые» идеологии были разоблачены и отвергнуты, мы должны заботиться об одной, но главной проблеме – сохранить завоевания научного метода как главное достижение цивилизации. И вопросы «существования бога», будущего религии и роли атеистов в обществе – лишь частности.
The Sun was born, so it shall die
So only shadows comfort me. – VNV
Nation, Further
Разговор о логике научного исследования или о религиозном догматизме не представляет особой сложности. Есть очевидная проблема метафизики, которая всегда казалась мне ядром любого разговора о религии, и есть подсказанное историей философии решение этой проблемы. Все довольно просто, верно? Но в ходе размышления над проектом книги и обсуждения его с издателями я пришел к выводу о том, что необходимо посвятить часть книги тому, чем, собственно, является «жизнь без бога». Или, точнее, жизнь без общих и категоричных метафизических убеждений.
Сперва мне казалось, что из ответов на вопросы логики и эпистемологии нельзя получить никаких оценочных выводов о человеческой жизни и обладающие одинаковым знанием люди могут жить по-разному. Обычно считается, что религия связана с какими-то особыми ценностными убеждениями, но на самом деле ценности обычного человека не имеют никакого отношения к религии. Обыватели, называющие себя христианами, но слабо понимающие, что это означает, будут жить совершенно обычной жизнью с религией или без нее. Они будут работать, растить детей и соблюдать законы. Мода на православное христианство сразу же после политических изменений сменится на что-то эзотерическое и ориентальное, как это было в последнем десятилетии XX века, после падения СССР.
В подавляющем большинстве случаев религия или ее отсутствие никак не сказываются на образе жизни человека. Даже люди, которые приезжают в Вифлеем и Иерусалим, чтобы посетить достопримечательности христианской традиции, будут без рассуждений соблюдать советы гида, покупать современные иконы и украшения в магазинчике от московской патриархии и послушно соблюдать ритуалы, о которых они услышали пять минут назад. Жителям провинциальных городов незамысловатая религиозность, которая в их воображении не отделяется от национальной принадлежности, не помешает злоупотреблять алкоголем и вести себя подобно варварам эпохи заката Рима.
От людей, которые не имеют дела с религией, также не стоит ожидать какого-то экзальтированного поведения, ведь о том, что религия вообще не имеет никакого отношения к обычной морали общества, говорил еще Гольбах. Неверующие люди не будут вести себя как злые гении или эрзац-ницшеанцы (Фридрих Ницше ни при чем). По правде сказать, я не смогу с ходу разделить моих знакомых на верующих и неверующих, потому что подобная особенность отвлеченных убеждений никак не сказывается на их характерах. Характер – не такая штука, чтобы выработать его отвлеченными фантазиями.
Что касается самоидентификации, современная политическая ситуация и активность средств массовой информации делают свое дело, и многие назовут себя православными, причем даже не обязательно христианами (по приезде в Иерусалим эти люди, к своему стыду, обнаружат, что не читали Евангелия). Верующие и неверующие люди могут различаться в том, какие отвлеченные оценочные убеждения они могут высказать в ответ на общие и многозначительные вопросы, но на подобном интервью их религиозность, скорее всего, и закончится. Есть такие, кто испытывает ностальгию по СССР или желает выкинуть из страны всех иммигрантов: дальше пустых разговоров их «политические убеждения» не пойдут.
Единственная важная особенность поведения «метафизических людей» заключается в суеверии, мнительности и доверчивости. Это означает, что верующие в широком смысле люди могут чаще становиться жертвами мошенничества, в том числе шарлатанства, и, кроме того, легко примут близко к сердцу любую государственную пропаганду или маргинальную идеологию. Те же, кто действительно способен к критическому мышлению и образован, реже будут высказываться категорично. Критическая рациональность и уровень образования все же меняют наше мировосприятие.
Означает ли это, что образованных верующих людей не существует? Конечно, нет! Но многие неофиты из числа молодежи и представители духовенства, которые считают себя знатоками богословия, не столько образованны, сколько эрудированны (как игроки в викторины в сравнении с учеными). На серьезные логические вопросы ответить они не смогут. Молодые неофиты (например, еще вчера употреблявшие галлюциногены в поисках восточной эзотерики – есть и такие) считают себя выдающимися только потому, что смогли прочитать одну-две статьи на ту тему, о которой они раньше не знали вообще. Исихазм? Подумать только! Старшее поколение попросту видит в МП РПЦ новую КПСС и следует, куда ветер дует.
В конечном итоге я видел не так много людей, которые одновременно были сознательно религиозны, знали свою традицию и при этом не вели себя агрессивно, будто напрашиваясь на скандал или драку (чаще – на скандал). С такими людьми можно совершенно спокойно общаться, в том числе и о богословии. Это доказательство, что атеист не испытывает иррациональной ненависти ни к верующим, ни к содержанию веры. Это может показаться странным, но я долгое время не понимал этого. Большую часть своей жизни я не замечал религии и имел о ней довольно поверхностное представление. Религия казалась мне чем-то, что обычно интересно пожилым женщинам. Девяностые годы XX века были временем суеверий и эзотерики, которые могли увлечь разве что подростков и домохозяек. Сперва возрождение православия казалось увлечением отдельных людей, которым приятна атмосфера храмов (запах ладана и воска), но затем появился спрос на русскую религиозную философию. Интеллектуальная мода среди людей, считавших себя интеллигенцией. Некоторые из этих людей были радикалами, но только на словах или в пределах их ограниченных возможностей. Наконец, среди обывателей как будто распространилась городская легенда. Люди стали соблюдать посты и отмечать религиозные праздники, хотя имели о них слабое представление. Начиналась эпоха духовного возрождения России: сотрудники бывшего КГБ в числе духовенства (как говорят) никуда не делись и быстро смекнули, что смогут быть полезны власти. Наиболее ушлые предприниматели, полагаю, видели в религиях бизнес. Чиновники мгновенно вспомнили свой партийный и комсомольский опыт. Русское православие в той форме, какое мы имеем сейчас, устроено как советская идеология с очаровательной примесью коммерции. Правление Путина позволило духовенству проявить свои лучшие душевные качества вроде смирения, всепрощения и нестяжательства, в результате чего патриарх выглядит едва ли не как олигарх, а публичные лица РПЦ ведут себя почти как знаменитые черносотенцы начала XX века (к счастью, по большей части на словах).
У христианства в постсоветской России был репутационный капитал, которого хватило бы на реформацию, но он был небрежно растрачен.
Репутационный капитал христианства в постсоветской России небрежно растрачен
Выходит, большая часть из верующих людей, с которыми я сталкивался за свою жизнь, производила не лучшее впечатление. Поведение таких людей по понятным причинам выглядело фальшивым. Они казались злыми. Поэтому для меня было весьма неожиданно обнаружить, что бывают люди, имеющие сознательные религиозные убеждения и при этом способные сохранять собственное достоинство и не вызывать чувства отторжения. Я должен сказать, что не имею ничего против подобных верующих людей, хотя и не понимаю, что определяет их интересы. Могу предположить, что религиозные представления имеют для них индивидуальное эмоциональное значение, например связаны с ностальгией, но это всего лишь догадки. Для меня важно лишь то, что такие люди как бы облагораживают свою религию, и мне совершенно не о чем спорить с ними. У меня нет никакого желания вступать с ними в полемику ради риторической победы, и мне не хочется обидеть их чувства. На самом деле, безо всякой фальшивой политической корректности. Вот вам тайна человеческого уважения: нельзя заставить уважать себя. В большинстве случаев я не хочу быть терпимым к чужой глупости, даже если такая глупость с чьими-либо метафизическими убеждениями. Нет, не так. В особенности, если такая глупость связана с чьими-то метафизическими убеждениями. Но если человек умен и порядочен, в чем проблема? Мы не можем повлиять на те психологические причины, о которых я говорил. Зачем пытаться? Это все равно что вмешиваться в чужие художественные вкусы.
Однажды мне был задан вопрос: могут ли верующие и неверующие люди сотрудничать? Конечно, хочется ответить мне. Но только вот в чем? Единственное, что мне приходит в голову, – сотрудничество в исторических исследованиях. Любое другое сотрудничество или взаимоотношения не связаны с верой или ее отсутствием, по определению. Конечно, я бы предпочел, чтобы в мире было меньше конфликтов, и конфликты из-за совершенно отвлеченных убеждений – последнее дело. Но нельзя просто взять и изменить человеческую природу.
Итак, что же такое жизнь без бога? Или, может быть, без кармы? Как правило, это просто жизнь без каких-то особых эзотерических увлечений и категоричных оценочных суждений. Эзотерические увлечения, категоричные оценочные суждения и простая метафизическая интоксикация (как это называл Юм) могут быть разрушительны для человека по самым простым причинам. И наоборот, мы можем ожидать от того, кто не соглашается бездумно с общественными мифами, не категоричен и не суеверен, определенной самостоятельности и здравого смысла. Зрелости ума и характера.
Религия в наиболее широком смысле напоминает мне подростковые увлечения. В песне «Все сначала» группы «Воскресение» есть строки:
И мне казалось, что без моих идей
Мир не сможет прожить и дня.
Оказалось, в мире полно людей,
И все умней меня.
Поэтому критическое отношение к метафизике и громким обобщениям кажется мне проявлением человеческой зрелости. Однажды мы осознаем, что не мы первые приходим к тем умозаключениям, которые порой поражают воображение. Общие и категоричные предложения о политике, истории и человеческой природе могут быть эмоционально нагруженными по той же причине, по какой эмоционально нагруженными были обобщения в Диалогах Платона, но в них не больше смысла. Жизнь устроена таким образом, что иногда сложность представляют самые простые вещи, повседневный быт, здоровье, взаимоотношения с ближайшим окружением, одиночество. Что в сравнении с этими вещами значит вся циклопическая метафизика и прочие праздные игры нашего воображения? Масштабы коллективного воображения человечества порождают в умах людей мегаломанию, но какой толк от богатого воображения тем, кто не может навести порядок в своих маленьких жизнях?
Думаю, что детям и подросткам свойственно говорить самые общие фразы о жизни и смерти потому, что у них есть амбиции, но нет ни опыта, ни достижений. Что еще им остается? Мечты, игра воображения и обобщения без практических навыков бесполезны. В конце концов, наша судьба состоит только из конкретных ситуаций, и все заученное нами с детства, включая сюжеты о юношеской инициации в мужчины посредством сложного испытания, о счастливой свадьбе прекрасной девушки и смелого принца, о мудрости стариков и тому подобном, – лишь вымысел, подобный легендам о предках. Человеческая судьба складывается по собственным законам, далеким от законов литературы или повседневных поведенческих мифов. Это простейшая и очевиднейшая мысль почему-то постоянно ускользает от многих и многих, кто непроизвольным образом организует свой опыт в соответствии с поведенческими мифами, а затем винит в своих бедах окружающих.
Перечитывая эти строки, я вдруг понимаю, что критическая позиция по вопросам религии и метафизики связана все-таки с определенными суждениями о жизни. Если мы объединяем в своем уме совокупность разнородных знаний от естественных наук до истории литературы, нам открывается определенная перспектива, представление о человеческой жизни и судьбе. Подлинная способность к критическому мышлению вырабатывает проницательность. Аналогия: когнитивные ценности научного познания, вроде открытости критике или интеллектуальной честности, не служат обоснованию теоретических суждений, но являются необходимыми для обеспечения научной деятельности как успешной практики. Думаю, есть общие практические принципы, которые сопутствовали научному прогрессу. Мы можем быть более открытыми и более снисходительными. Мы можем быть мудрее, ведь к нашему распоряжению информация обо всей истории человечества. Мы знаем, что самые громкие и общие откровения приносили мало пользы, но много бедствий. Вещи, которые изменяли человеческую жизнь к лучшему, вроде антибиотиков или книгопечатания, приходили без лишнего пафоса.
Пожалуй, главное, чему может научить нас история философии: нет такой максимы или обобщения, которые нельзя было бы подвергнуть критике. Нужно уметь сомневаться и проверять утверждения. Нужно извлекать пользу из опыта. Нужно уметь остановиться и оценить свои убеждения и цели. Мы должны уметь различать реальность и миф.
На этом этапе нашего разговора я бы хотел выразить свои мысли, выходящие за рамки вопросов логики и метода и содержащие ценностные суждения. При этом мне не хотелось бы сказать что-нибудь банальное. Высокомерное нравоучение – это пошлость. Виденье, о котором я говорю, – это скорее критическое представление о судьбе и истории человеческого вида, подобное хорошей внежанровой литературе.
Как лучше поделиться опытом, но при этом не увлечься прямыми авторскими высказываниями? Это главный вопрос литературы. Думаю, для подобной цели больше бы подошла манера афоризмов Фрэнсиса Бэкона, размышлений Марка Аврелия, стиля Фридриха Ницше или коротких мыслей о логике Людвига Витгенштейна. Это довольно необычный шаг для тех, кто привык к формальному стилю, убивающему письменную речь и нагромождающему многослойные обороты «канцелярского языка». Но попробовать выразить что-то, что мы еще не схватили до конца в привычной манере, наверное, стоит.
1.
Все общие фразы мира существуют лишь постольку, поскольку есть конкретные судьбы, а вовсе не наоборот.
2.
Часто говорят, что нужно непременно отвечать на вопрос о том,почему наша жизнь и наши решения именно таковы. Этот вопрос будто бы важен для всех и каждого, и только религия может ответить на него. Но чем громче задают вопрос, тем меньше он заслуживает ответа. По-настоящему важные вопросы не требуют того, чтобы задавать их вслух.
3.
Забавляет терминология верующих людей. Говорят, что кто-то приходит к богу, кто-то уходит от бога, как будто все эти люди только и делают, что ходят вокруг бога. Можно подумать, что религия – это повод для прогулок. Если же быть серьезным: кто думает, что совершает ответственный духовный выбор, на самом деле не совершает никакого выбора вообще. Молиться под действием стресса – не означает помириться со строгой, но милостивой отеческой фигурой. Прекратить исповедовать религию – не означает расторгнуть контракт с нечестным работодателем. Прийти к вере – не означает решить все свои проблемы. Религиозные решения не меняют в человеке ничего, кроме настроения.
4.
Говорят, что религиозное представление о мире богаче, интереснее и красивее. Неверующий человек будто бы мрачный упрямец, твердящий о логике и науке при любом удобном случае. Но самое существо религии ограничивает богатство действительности тенетами незамысловатой метафизики и банальных идей.
5.
В сердце любой религии – мысль о восхождении к сверхчеловеческому состоянию, будь то спасение или нирвана, и трудно представить себе фантазию о могуществе более гордую и одиозную. Но фантазии о могуществе – как детские обиды, открывают об уязвленных чувствах человека больше, чем он того желает.
6.
За платоновскими словами о высшем благе скрываются индивидуальные интересы и потребности. Требовать от других принятия вашего понимания блага – означает лишь подчинять их своим интересам. Инквизиция и большевизм уже приносили людям благо против воли.
7.
Религии противопоставляют воображение и тело. Воображение свободно и возвышенно, а тело в плену желаний и потребностей. Говорят даже, что тело – это узник души. Но представьте, что это экзальтированное воображение, подобно безумию, порабощает и убивает тело.
8.
Религии любят секс и насилие. Не важно, тантрический секс и человеческие жертвоприношения, джихад и многоженство или целибат и культ мучеников. Если хотите власти над людьми, манипулируйте их желаниями и страхами. Не позволяйте им быть смелыми и счастливыми.
9.
Наши ценности и цели – лишь функция нашей жизни. Наши мысли умрут вместе с нами. Кроме игры нашего воображения, нет других причин, по которым люди должны процветать или стремиться к чему-либо. Человечество бесследно исчезнет за бесчисленные эпохи до того, как испарятся последние черные дыры и закончится само время.
10.
Мысль Ницше о человеческой судьбе, которую он называл amor fati, прекрасна: оправдывая и принимая один-единственный момент нашей жизни, мы тем самым оправдываем в своих глазах всю свою судьбу целиком, какой бы она ни была.
11.
Лучшую характеристику жизни дал Шекспир устами обреченного шотландского короля Макбета, назвав ее рассказанной глупцом историей, полной шума и ярости и не означающей ничего. Судьба не обязана подчиняться правилам утешающих нас сюжетов.