Таким образом, мы можем сказать о том, что римская поэзия оказала влияние на дальнейшее развитие литературы в последующие периоды.
Глава 2. Анализ основных произведений «золотой поэзии»
2.1 «Метаморфозы» -- эпос П. Овидия Назона
«Метаморфозы» («Metamorphoses») -- эпос П. Овидия Назона. Одно из крупнейших произведений, содержит 15 книг, над которыми автор работал примерно со 2 по 8 г. н.э. Узнав о своей ссылке, Овидий в отчаянии сжег «Метаморфозы» (текст восстановлен по спискам друзей) [6, с.54].
В композиционном отношении «Метаморфозы» представляют собой «непрерывную песнь» от сотворения мира и до времен Овидия (последний сюжет -- превращение Цезаря в звезду), образуя широкое мифологическое полотно, послужившее своеобразной мифологической энциклопедией для многих поколений читателей. Поэма «Метаморфозы» Овидия делится на несколько больших блоков: первая треть написана под знаком фиванской тематики, вторая -- афинской, третья -- троянско-римской.
Большие части не совпадают по своему охвату с книгами. Первая часть излагает мифы, связанные с сотворением мира (первая половина 1-й книги), вторая часть -- любовные приключения богов (конец 1-й книги). Вторая часть содержит описание мирового пожара, вселенской катастрофы, аналогичной по масштабам потопу в первой книге, и опять-таки любовные приключения богов (2-я книга). Третья часть (3-я книга и большая половина 4-й) -- пересказ мифов фиванского цикла. Четвертая часть (конец 4-ой и начало 5-ой книги) -- излагает мифы о Персее. Пятая часть (середина и конец 5-й и начало 6-й книги) -- описание «божественного гнева». Шестая часть, так называемая «афинская», одна из самых крупных, включает книги от середины 6-й до начала 9-й. Седьмая часть (первая половина 9-й книги) посвящена подвигам и жизни Геракла. Восьмая часть (от середины 9-й до начала 11-й книги) рассказывает о видах противоестественной любви и о благочестии. Девятая часть (11 -я книга) излагает генеалогию героев от Орфея до отцов вождей, отправившихся под стены Трои. Десятая часть (12-я и почти вся 13-я книги) пересказывает историю Троянской войны. Одиннадцатая часть (конец 13-й и почти вся 14-я книга) повествует о приключениях и подвигах Энея. Двенадцатая, заключительная, часть посвящена предыстории Рима.
Мастерство Овидия-рассказчика проявляется в исключительной виртуозности компоновки столь масштабного повествования, утонченном искусстве сюжетных переходов, использовании сложнейших рамочных конструкций (например, история Ио становится рамкой для сюжета о Меркурии и Аргусе, а последний, в свою очередь, включает в свой состав этиологический миф о Сиринге). Предисловие, предпосланное столь грандиозному сочинению, естественно, адресовано всем богам -- авторам превращений. Финал, после философического объяснения описанных превращений, содержит рассуждения о величии и бессмертии поэзии (в духе «Памятника» Горация) [8, с.87].
С точки зрения жанра, «Метаморфозы» Овидия представляют собой исключительный по размаху сплав многих разновидностей поэтического творчества. Здесь есть, например, и чисто риторические отрывки (наиболее откровенный пример школьного упражнения на заданную тему -- спор Аякса и Улисса за оружие Ахилла в начале 13-й песни); есть и мастерски обработанные сюжеты в духе александрийского эпиллия (знаменитая история Филемона и Бавкиды, ставшая источником вдохновения для Лафонтена и использованная Гете во второй части «Фауста», представляет собой контаминацию эпиллиев Каллимаха о Гекале и о Геракле и Молорхе); сюжет об Орфее -- соревнование с 4-й книгой «Георгии» Вергилия; в 13-й книге (история с Циклопом) Овидием пародируются буколики виднейших представителей этого жанра: Феокрита и Вергилия. В «Метаморфозах» автор использовал и собственный поэтический опыт (например, сюжет об Икаре достаточно точно воспроизводит разработку мифа в начале 2-й книги его «Науки любви»; однако здесь виден более зрелый художник, глубже проникший в материал и преодолевший крайности своих юношеских увлечений).
Язык эпоса отличается легкостью и изяществом (что дало повод А.А. Фету признать Овидия лучшим латинским стилистом среди поэтов). Он, впрочем, не столь возвышен и разнообразен, как у Вергилия; его кажущая близость к повседневному языку скрывает тщательную и кропотливую работу. Овидию не свойственна патетичность: он не может удержаться от острот в самых трагических местах (гибель Актеона и Кеика). Поэт выстраивает несколько классических схем для своих каламбуров, которыми и пользуется очень широко: конкретное и абстрактное дополнение для одного глагола («омой и голову, и преступление», «пользуйся моими советами, а не моей колесницей», «ветры уносят мои слова -- и, увы, паруса твоих кораблей!»); более редкий и изящный тип -- одно и то же лицо в нескольких функциях при одном глаголе: Марсий, с которого снимают кожу, спрашивает у Аполлона: «Зачем ты вынимаешь меня из меня же?» Эпической технике Овидия свойственна некоторая -- не вполне сводимая к особенностям национального эпоса, но вполне проявившаяся в его раннем творчестве -- избыточность: он любит выражать одну и ту же мысль несколько раз в совершенно разном виде (классическим примером является история Мидаса: превращение в золото различных предметов описано без единого повтора несколько раз); ingenium Овидия, искусство нахождения, едва ли не первое в истории европейской поэзии вообще.
Кроме «Метаморфоз», перу Овидия принадлежит ряд других знаменитых произведений: сочинение «Лекарства от любви», которое можно считать четвертой книгой дидактического эпоса «Наука любви», написанные параллельно с «Метаморфозами» «Фасты» (эпос в духе Каллимаха и Проперция о римском календаре, основным источником для которого послужили труды Варрона), а также поздние произведения периода ссылки: «Скорбные элегии» («Tristia») и «Письма с Понта».
В жизни Овидий отличался исключительной доброжелательностью по отношению к своим коллегам. Критические мотивы (частые у Горация, редкие, но все же присутствующие у Вергилия) чужды ему совершенно; он по праву занял место лидера своего поколения в римской поэзии и с уважением относился к поколению старшему. Средневековье и Ренессанс высоко ценили творчество Овидия; Данте включает его в число лучших поэтов; Петрарка использует его мотивы; Милтон в своих эпических произведениях цитирует его меньше, чем Вергилия, но весьма обильно. Овидию подражают Чосер и Дю Белле, мотивы «Метаморфоз» можно обнаружить во «Франсиаде» Ронсара [6, с.54].
На голландский язык эпос переводит Вондел. «Мифологическая энциклопедия» дает сюжеты для многочисленных картин художникам Ренессанса и последующих эпох. Позднее к Овидию обращаются со стихотворными посланиями Пушкин и Грилльпарцер. Андре Шенье упрекает поэта в том, что тот не восстал против Августа (позднее это станет общим местом романтической критики). В XX в. Овидий утратил свою популярность вместе со всей античной литературой; тем не менее он остается одним из самых читаемых древних поэтов.
2.2 Вергилий: значение и основные работы
Вергилий (Virgil), Марон Публий (70--19 до н. э.) -- величайший из римских поэтов. Он успешно подражал пасторалям Феокрита, дидактическим поэмам Гесиода и Арата и эпосу Гомера, выведя на новый уровень все три жанра. В своих “Эклогах” на фоне традиционной пасторальной идеализации автор затрагивает многие злободневные проблемы, в "Георгиках" он трансформировал сухой дидактизм своих предшественников в панегирик Италии и очарованию деревенской жизни, а в "Энеиде" подчинил эпос изображению главной, патриотической темы.
Работая в рамках эллинистической поэзии, Вергилий, поддерживаемый своим патроном Августом, постепенно расширил ее стилистические и языковые возможности и создал собственный поэтический стиль.
Многие поколения обрели в произведениях Вергилия свой путь к возвышенному. В Средние века он считался пророком и волшебником, и “Мессианская эклога” заставила Данте выбрать именно Вергилия в качестве проводника сквозь Ад и Чистилище. Его “Энеида” служила образцом для всего латинского эпоса средневекового периода, а затем для нового классического эпоса Ренессанса [4, с.112].
Отголоски произведений Вергилия присутствуют в произведениях Спенсера, в “Обесчещенной Лукреции” Шекспира и в мильтоновском “Потерянном рае”. В XVIII в. “Георгики” стали примером для подражания для многих поэтов, включая Дж. Томсона. В XIX столетии появилась “Лаодамия” Вордсворта; Теннисон в стихотворении “К Вергилию” также воздает должное великому римскому поэту.
Переводы Драйдена произведений Вергилия на английский язык по сей день остаются каноническими. Гэвин Дуглас блестяще перевел на шотландский “Энеиду” (1513); перевод У. Морриса (1885) отличается особой торжественностью и синтаксической громоздкостью, свойственной многим произведениям Средневековья. Наиболее интересные современные переводы выполнены К. Дэй-Льюисом
Слово «идиллия» имеет по меньшей мере два значения. С одной стороны, это жанр буколической (пастушеской) поэзии, ныне в «чистом виде» не существующий. Предмет буколической поэзии -- жизнь поселян среди мирной природы: их быт, труд, отдых, любовь. Родоначальник этого жанра -- греческий поэт Феокрит (III в. до н. э.). Поэтика идиллии кристаллизовалась в «Буколиках» и «Георгиках» Вергилия (I в. до н. э.), в романе Лонга «Дафнис и Хлоя» (II--III вв. н. э.), в европейской пасторальной поэзии и прозе XVI--XVIII вв. К «пастушеским» темам обращались Боккаччо, Петрарка, Тассо, Гёте. «Законодатель» французского классицизма Буало, характеризуя поэтику жанра, писал:
Чужда Идиллия кичливости надменной.
Блистая прелестью изящной и смиренной,
Приятной простоты и скромности полна...
(Перевод Э. Линецкой)
Впрочем, интерпретация традиционных идиллических тем -- любовных восторгов и томлений, наслаждения красотой природы и т. д.-- в творчестве всякого крупного поэта индивидуальна. История идиллии представляет нам различные варианты жанра: от изображения условно-поэтического мира галантных пастушков и пастушек, чуждых всему «бытовому», до повествования об обыденных подробностях трудовой жизни крестьянина, как, например, в идиллии Жуковского «Овсяный кисель» (перевод из Гебеля).
Однако буколический жанр -- это лишь одна из литературных форм выражения идиллического идеала частной жизни человека. Идиллическое мировосприятие проникает в разные жанры и связано с определёнными пространственно-временными, бытовыми и духовными приметами, определяющими поэтику идиллии [6, с.54].
Идиллическое пространство -- это локализованный «уголок земли», чаще всего пространство деревни, усадьбы, одинокого жилища, непременно среди природы. Идиллическое время -- как бы остановившееся ("вечная весна и лето, вечная радость" у героев "идиллии для всех" в четвертом сне Веры Павловны -- Чернышевский, "Что делать?"). Идиллические герои, заняты ли они трудом (возделывание «своего сада» в финале вольтеровского «Кандида») или абсолютно праздны (Обломов, Петруша Гринев в детстве), философствуют ли они (первая часть "Деревни" Пушкина), мечтают (воспоминание о детских годах в лермонтовском "Как часто, пестрою толпою окружен..."), или раздумывают лишь о том, «чего бы сегодня такого поесть» (Гоголь, «Старосветские помещики»), окружены ли они семьей, детьми или сами дети, -- прежде всего наслаждаются «полнотой удовлетворенных желаний» («Обломов»), счастьем взаимопонимания и полноценного общения.
Обыденность занятий, одинаковость окружения и стабильность быта не раздражают в идиллическом мире, напротив, порождают эстетическое любование. Довольство малым становится и моральным, и поэтическим идеалом (см. А. Кантемир. «Сатира VI. О истинном блаженстве») [3, с.65].
В основании идиллического мироощущения лежит либо невинность (если герой по своему "происхождению" принадлежит идиллическому миру: Адуев-младший в начале "Обыкновенной истории" Гончарова; Татьяна Ларина в "Евгении Онегине" Пушкина), либо забвение (когда герой -- беглец из «цивилизованного» мира или жаждет бегства в идиллию, как Лариса в «Бесприданнице» Островского, как герои "Путешествия дилетантов" Окуджавы). Бегство из "цивилизованного" мира -- это бегство в затерянность, в «обыкновенность», в безвестность. Идиллическое бытие предполагает либо незнание о прочем, "внешнем" по отношению к идиллии, мире, либо утрату памяти о нем. Человек, идиллию обретший, уже сознательно строит свою жизнь, преображая свое бытие в процесс творчества. Противопоставление "покоя и воли", «трудов и чистых нег» среди природы (Пушкин, «Пора, мой друг, пора...») суетной и «шумной» жизни столиц -- непременное свойство идиллического мироощущения. Неприятие «цивилизации» влечёт порой вместе с идиллией -- сатиру и критику. Идиллия в таких случаях представляется идеалом единственно правильной, естественной и разумной жизни, идеалом, с точки зрения которого и осуждается мир «цивилизации». Но зато и идиллия может стать предметом осуждения, а идиллические герои (прежде всего те, чья норма жизни -- праздность: например, старосветские помещики или Обломов) представителями застоя и рутины. Тем более достойны осмеяния герои пародийных идиллий типа гоголевского Манилова.
Вопрос о «правильности» и объективной ценности идиллического бытия в литературе нового времени приобрёл особую остроту. Если к идиллии приложить, без необходимых коррективов, мерку социальной активности, то идиллическое наслаждение покоем и свободой, довольство малым окажутся воплощением пошлого «мещанского счастья», а бегство героев от зол «цивилизации» и неучастие в делах современников -- факторами социально-политической безучастности и даже потенциального предательства общественных интересов.
Понятно, что, если быт не одухотворён любовью, добротой, идиллия преобразуется в пародию на саму себя, и презрение к ней неизбежно. Но как рассудить, если человек и в идиллическом мире счастлив и при этом живёт в нём потребность во внешнем, "цивилизованном" мире, в общеполезной деятельности? Стереть границы между идиллическим и "цивилизованным" миром невозможно; даже машинизированная «идиллия для всех» Чернышевского локализована в пределах особого государства -- Новой России. Наличие таких непреодолимых границ порождает противоречия в душе человека, неспособного или не желающего внутри идиллии забывать о том, что происходит за ее пределами (А. Блок, "Соловьиный сад"; А. Платонов, "Фро"). Возможно лишь переключение из одного мира в другой; такой идеал "переключения" вырабатывался ещё эпохой Просвещения: добродетельный человек тот, кто является и полезным гражданином, и счастливым семьянином.