Не клянись опрометчиво, нет! [11, с. 218].
Во второй строфе следует обратить внимание на синтаксис: однословные и короткие предложения, заканчивающиеся точками, точно рисуют нам то, как слетают с губ героя эти фразы: спокойно, твердо, безнадежно. Здесь и отсылка к библейскому сюжету: Иаков служил семь лет, чтобы получить в жены Рахиль. Так же во второй строфе три из пяти строк заканчиваются восклицательными знаками, что говорит о сильном накале эмоций. Автор не видит ничего позорного в том, что человек может не выдержать жизненных трудностей, сломаться («Человеку ль пред жизнью не сдаться?» [11, с. 218], «Брат мой! -- восклицал Солженицые в “Архипелаге”. -- Не осуди тех, кто попал, кто оказался слаб и подписал лишнее...» [4, с. 286]). Любовь автор рассматривает как дар, который не нужно подвергать испытанию ожиданием.
Первые две строки в начале стихотворения и первые две строки последней строфы соотносятся между собой как настоящее и будущее героини, если она откажется от развода:
Ты -- как девочка молодая!
Ты всё та же, не блекнет лицо...
....Облетят твои свежесть и цвет,
Подо льдами надломится стойкость. [11, с. 218].
В 1948 году жене А.И. Солженицына пришлось сказать мужу «о необходимости формального развода» [4, с. 339]. Это было ожидаемо, но «.все же известие оглушило его» [4, с. 339]. Этой же теме посвящено и стихотворение «Отречение». В этом произведении больше вниманию уделено не героине, а самому герою-повествователю, его переживаниям:
День второй в себя не приду.
Я -- мужик, а рыданьями горло сжало.
И сказала с улыбкой совсем не твоей,
Так легко, так легко...
Только тут я заметил, что больше нет
На руке у тебя моего кольца. [11, с. 226].
Выделенные жирным шрифтом слова, так же как и слово «развыклись», подчеркивает разъединенность лирических героев, хотя героиня и пытается оправдаться перед мужем:
И -- не голосом, а -- губами:
«Заставляют... Не верь!..» [11, с. 226].
Под давлением обстоятельств герои вынужденно «отрекаются» друг от друга. Бай Ян рассматривает это стихотворение несколько по-иному: она считает, что здесь имеет место отречение жены «от тяжести, немощи и горя, от тех невыносимых ощущений, как будто притягиваемых обручальным кольцом, которые довлеют над ее жизнью» [7, с. 15], а лирический герой «.готов хотя бы на мгновенье отречься от лагерной жизни» [7, с. 15].
Герой стихотворения «Вот и воли клочок. Новоселье.» ищет спутницу жизни:
Кто ты, девушка, где твои зреют
Непреклонность? и верность? и стан?
Ты, кого б я привел, не краснея,
В круг высокий былых каторжан? [11, с. 242].
Выделенное слово подчеркивает, что не всякая женщина может стать спутницей лирического героя.
В стихотворениях «Под духмяной, дурманящей сенью джиды.» и «Три невесты» видим, что такую спутницу герой не находит:
Нет, девчушка, останусь один,
Как вон та одинокая цапля.
(«Под духмяной, дурманящей сенью джиды.») [11, с. 243].
И холодную, блестящую корону одиночества
Я в ознобе ощутил на голове.
(«Три невесты») [11, с. 244].
Бай Ян в статье «Поэтика любви в лагерных стихах А.И. Солженицына» пишет о стихотворении «Три невесты»: «В начальных пяти строфах писатель уделил основное внимание образам героинь, и лишь в предпоследней строке шестой строфы появляется слово “одиночество”, характеризующее состояние девушек» [7, с. 16]. С такой трактовкой нельзя согласиться. «Корону одиночества» ощутил на своей голове лирический герой стихотворения, потому что все три «невесты» оказались неспособными понять взлеты его души (он пытался приобщить девушек к русской литературе, а одна из них «спросила в простоте», не даст ли герой списать «песенок из фильмов»).
В стихотворении «Триумвирам» А.И. Солженицын пишет о своем единении с миром, задачами и проблемами русской литературы:
Как Пушкин, хотел я о мрачном, Сказать, осветляя боль,
То буйной, то грустно-прозрачной Увидеть земную юдоль;
Увидеть алмазные всплески В засмарженной тесной судьбе, Безжалостным, как Достоевский,
Лишь быв к самому себе;
Но чутким узлам свилеватых Узоров в душе чужой,
Что в мире нет виноватых,
Хотел я провесть, как Толстой... [11, с. 246].
«В “Архипелаге ГУЛАГ” А.С. рассказывает, как в тюрьме и лагере для верности раз в месяц повторял всё, что успел сочинить и заучить. Поначалу он выстраивал на портсигаре в два ряда двадцать спичечных обломков: верхний ряд -- десять единиц, нижний -- десять десятков. Затем он перешел на хлебные чётки» [14, с. 485]:
Ожерелье мое, сотня шариков хлебных,
Изо всех пропастей выводящая нить! [11, с. 230].
В стихотворении «Три невесты» лирический герой, пытаясь заинтересовать молодых учительниц, ощущает свое единение с известными поэтами:
Блока белокрылого, Есенина смятенного,
Бунина закатного, обдуманного Брюсова, --
Я метал им всё, что только помнил лучшего,
Голову в жару свою охватывая,
Отцедил смолы янтарной Тютчева,
Брызнул зелья черного Ахматовой. [11, с. 244].
Далее («и нити брали -- те») идет отсылка к пушкинскому «Дубровскому»: «Марья Кириловна... не путалась шелками, подобно любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила розу зеленым шелком» [15, с. 223]. В стихотворении «Триумвирам» просматривается главная установка поэтического пути А.И. Солженицына:
Чтоб вызрел плод поэта
Не к ненависти -- к добру.
Бог знает, насколько это
Моему удалось перу. [11, с. 244].
Поэт писал: «Я не смел жениться: не было такой женщины, кому я мог бы доверить свое одиночество, свое писание, свои тайники» [4, с. 405].
Это отражено в стихотворении «Над “Дороженькой”»: герой обращается к своей повести в стихах как к дочери:
Я привёл бы в дом, привёл бы тебе маму,
Да боюсь, не мачеха ль она.
Я боюсь, она изменит наш обычай,
Длить беседы нам вечерние не даст. [11, с. 245].
В стихотворении «Поэты русские! Я с болью одинокой...» автор говорит о трагической судьбе поэтов России, об их загубленных талантах и о своей связи, соединенности с ними:
Да счесть ли всех? Да кто сберёт алмазы
В рассеянных разбитых черепах?
Безумный я! -- пополз подземным лазом
Сберечь их горсть в невидимых стихах. [11, с. 247].
В стихотворении «Напутствие» есть такая строка «Под скоморошьи бубны эС-эС-Пэ» [11, с. 249]. В ней автор очень емко отразил гнет давления на современных ему писателей и поэтов.
Как и многих людей с тонкой организацией души, А.И. Солженицына притягивала красота окружающего мира. «Меня тянет к природе, -- напишет он жене в ноябре 1945-го, мне хочется слиться с ней, дотронуться до русской земли, чтоб набраться от нее сил... Мне хочется побродить по лесу ранним утром . Мне хочется знать деревья, растения, травку, цветы ...» [4, с. 312]. «Мечта жить в Москве или в Ленинграде после войны была похоронена. После выхода на свободу . хотелось устроиться школьным учителем где-нибудь в глухой деревне.» [4, с. 308]. Раздумья об устройстве своей жизни отражены в стихотворении «Мечта арестанта», где имеет место обилие разделительного тире (оно присутствует в каждой строфе от одного до трех раз). Это создает интересный интонационный рисунок текста: большие паузы между противопоставляемыми понятиями, расчлененные фразы. Мечта героя, его представление о счастье -- жить тихо, свободно и спокойно, без потрясений, без тяжелых дум:
Мне б теперь -- да в село Алтая,
Где и поезд не будит тишь. [11, с. 217].
Герой мечтает быть ближе к природе, наслаждаться ее простой красотой:
Мне -- бродить бы сейчас по степи И встречать восход в овсах.
Отличать бы от вяза -- ясень,
От чижа и синицы -- щегла,
Знать повадки леща, карася Знать приметы дождя, тепла. [11, с. 217].
Даже такие прозаические сельскохозяйственные животные как лошадь и корова очеловечиваются, поэтизируются:
Я грущу по коровьему пенью,
По оскалу улыбки коня.
Мне б -- избенку пониже. Нисколько Не взмучая счастливую тьму... [11, с. 217].
Стремление к «счастливой тьме» формально перекликается с фразой романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита»: «Он не заслужил света, он заслужил покой» [16, с. 421].
Герой стремится к тихому, полезному труду:
Я б учил ребятишек, но только Арифметике и письму. [11, с. 217].
Эти строки стали пророческими: будучи в ссылке в Казахской СССР и после ссылки А.И. Солженицын преподавал в школе.
«Я вернулся бы к вере во всяком случае -- за пределами лагеря или в лагере, -- писал Солженицын в середине 70-х. ...
Вся лагерная жизнь постепенно возвращала основу духовного бытия» [4, с. 387].
Стихотворение «Акафист» -- о вере, к которой вернулся поэт в лагере, о периодах безверия в его жизни, начинается словами ужаса от того, насколько глубоко безверие было:
Да когда ж я так допуста, дочиста Всё развеял из зёрен благих? [11, с. 238].
И тут же контрастное воспоминание о детской вере, о причастности к вере:
Ведь провел же и я отрочество В светлом пении храмов Твоих! [11, с. 238].
Автор пытается понять, каким образом «рассыпалось» его «зданье веры»:
Рассверкалась премудрость книжная, Мой надменный пронзая мозг,
Тайны мира явились -- постижными, Жребий жизни -- податлив как воск. [11, с. 238].
Интересно «цветовое» противопоставление двух состояний души героя. О верующем герое: «светлое пение», «ровное сияние», о неверующем герое: «рассверкалась», «иноцветно». Возврат к вере открывает непостижимую степень трепетной благодарности (!) за прожитую жизнь -- жизнь, полную лишений, страданий и безнадежности:
Но пройдя между быти и небыти, Упадав и держась на краю,
Я смотрю в благодарственном трепете На прожитую жизнь мою. [11, с. 238].
Слова о вере начинают и заканчивают стихотворение, словно обрамляя текст о неверии.
«День, когда Солженицын, преподаватель математики и физики средней школы... вошел в класс и взял в руки мел, стал истинным днем освобождения, возвратом гражданства» [4, с. 393]. Стихотворение «Возвращение к звездам» написано уже не в лагере, а в ссылке. Вспоминается стихотворение Н.А. Заболоцкого «Где-то в поле возле Магадана...», там звезды рассматриваются как символы свободы, так же как и в стихотворении А.И. Солженицына:
Так вот она, воля: над степью -- да небо! [11, с. 241].
У Солженицына звезды -- не только символы свободы, но и символ.
Над темью тупого, жестокого века Какою надеждой вы блещете мне -- Кипяще, немыслимо белая Вега И факел Юпитера в Божьем огне. [11, с. 241]. 435
В литературе характерно при описании мертвого, чужого, бездуховного мира изображение ярких фонарей, ламп, затеняющих живой и трепетный свет луны и звезд:
Нам жёлтая зона, слепя фонарями,
Лгала, что померкла Вселенная звезд. [11, с. 241].
Стихотворение «Прощание с каторгой» проникнуто совсем другим настроением. Освобождение рассматривается не как долгожданная воля, а как переход из одной тюрьмы в другую:
Други лет однокаторжных! Я не раз бы Разделил ещё с вами беседу и долю,
Но оливково-мутный суют мне паспорт
И толкают в спину -- н а в о л ю...
Мне из меньшей идти в это большую зону --
Всё равно как идти бы сейчас к прокажённым...
К одноземцам советским мне непуть, мне негод...
Так к чему ж ожидания столькогодние?
И полёт за решётку, колючку, столбы?
Еду -- в зелень, в движенье, в страну многоплодную,
Но меняю тюрьму, где мятутся свободные,
На свободу, где в страхах коснеют рабы. [11, с. 239].
Выделенные жирным шрифтом слова подчеркивают кровную связь лирического героя с творчеством и с товарищами по несчастью, разъединенность лирического героя со свободой и невозможность подлинной свободы, невозможность соединения с согражданами, недаром поэт называет их «одноземцами». В стихотворении «Когда я горестно листаю.» говорится о том, как дороги герою-повествователю периоды спокойной жизни нашей родины. Здесь образ России -- не символический образ, а образ политически активной державы.
В стихотворениях, посвященных родине, видим приведенные для контраста строки о жизни в других странах.
Например, в «Воспоминаниях о Бутырской тюрьме»:
От Норвегий до Ливий
Исходили Европы красу и тщету,
Повидали, где мягче, сытей и счастливей,
И вернулись в родимую нищету [11, с. 216].
В стихотворении «С верхней полки “вагон-зака”»:
Видели. Думали. Жили в Европе.
-- В серой больничке везут умереть. [11, с. 228].
По А.И. Солженицыну, единственная награда за годы в лагерях -- осветлившаяся страданиями душа («Право узника»):
Осветлившийся внутренний стержень страдания --