Внутренний мир арестанта в стихотворениях А.И. Солженицына
Н.И. Глухова
Аннотация. В работе представлен анализ различных аспектов внутреннего мира арестанта -- свободы и несвободы, любви, творчества, мечтаний, возвращения к утраченной вере в Бога, дум о России -- в поэтических произведениях А.И. Солженицына. Показано, что понятие соединенности -- ключевая деталь внутреннего мира арестанта: соединенность мужа и жены, Творца и творения, поэта и его творчества, соединенность лирического героя с жизнью на воле и с «друзьями» «лет однокаторжных», гражданина и страны. Эти грани понятия соединенности вместе складываются в главную составляющую внутреннего мира арестанта -- соединенность с жизнью. Разрыв такой соединенности -- величайшая трагедия в жизни лирического героя.
Ключевые слова: внутренний мир арестанта, стихотворения А.И. Солженицына, соединеннность.
THE INNER WORLD OF THE PRISONER IN THE POEMS OF A.I. SOLZHENITSYN. N.I. Glukhova
Abstract. The work presents the study of such facets of the inner world of the prisoner in A.I. Solzhenitsyn's poetic works as freedom and lack of freedom, love, creativity, dreams, a return to lost faith in God, thoughts about Russia. It is shown that the concept of unity is a key detail of the inner world of the prisoner: the unity between husband and wife, the Creator and creation, the poet and his creativity, the connection of the lyrical hero with life at will and with “friends” of “friends-convicts”, citizen and the country. These facets of the concept of unity together form the main component of the inner world of the prisoner -- a unity with life. The rupture of such a unity is the greatest tragedy in the life of a lyrical hero. арестант поэтический солженицын
Keywords: inner world of a prisoner, poems of A.I. Solzhenitsyn, unity.
Произведения Александра Исаевича Солженицына занимают видное место в русской литературе XX века. Среди них есть и прозаические произведения, и стихотворения, и пьесы. Несмотря на то, что творческое наследие А.И. Солженицына привлекло внимание многих исследователей как в России [1--5], так и за рубежом [6]; критической литературы, посвященной анализу рассматриваемых в данной работе поэтических произведений, практически нет. Из опубликованных работ, посвященных анализу стихов А.И. Солженицына, можно назвать лишь статьи единичных исследователей [7-- 10]. В преддверии столетнего юбилея со дня рождения писателя становятся важными исследования всех сторон его таланта.
В данной работе будут рассмотрены тюремные, лагерные и ссыльные стихотворения. Приведенный анализ, как кусочек мозаики, призван дополнить общую картину исследований творчества писателя. При цитировании сохранены авторское выделение разрядкой и курсивом, прописные и строчные буквы, употребление буквы «ё» и авторская орфография. Выделенное автором статьи показано жирным шрифтом.
Стихотворения А.И. Солженицына очень разнообразны по настроению. В них присутствует тоска по свободе, ощущение безысходности, ощущение тотальной, рабской зависимости и в то же время -- жизнелюбие, благодарность Богу за прожитую жизнь. «Эти стихи, по словам автора, “все написаны устно, в памяти -- от 1946 до 1952, так и вывезены из лагеря”» [11, стр. 478]. В повести в стихах «Дороженька» поэт рассказывает о том, как трудно было писать стихи под постоянным надзором:
Пусть бьются строки -- не шепни.
Пускай колотятся --
а ты губой не шевельни.
Не вспыхни взглядом при другом.
И ни при ком, и ни при ком Не проведи карандашом:
Из всех углов следит за мной тюрьма.
Не дай мне Бог сойти с ума! [11, с. 120].
Выделенная автором фраза отсылает читателя к стихотворению А.С. Пушкина «Не дай мне бог сойти с ума...». Оно проникнуто тоской по общению с природой; под его строками мог бы подписаться и А. И. Солженицын (см. «Мечту арестанта», «С верхней полки “вагон-зака”»):
Когда б оставили меня На воле, как бы резво я Пустился в темный лес!..
И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса... [12, с. 523]. 427
Стихи для А. И. Солженицына были единственной опорой в страшные тюремные годы:
...Стихами, как крылами Сквозь тюрьмы тело слабое несу. [11, с. 121].
Биограф А.И. Солженицына, Л.И. Сараскина, повествует о целеустремленности, с которой писатель боролся с обстоятельствами, мешающими литературному труду: «...ради творчества он пожертвовал налаженным бытом Марфина и, в конечном счете, семьей. Он мог бы удержаться на шарашке, принять новые правила игры, загрузив мозг математикой, и так продлить иллюзию семейных отношений. Но тогда надо было бы надолго (а может, и навсегда) запереть в голове, замуровать в сердце «свое», не дать ему даже сочиниться. И он сознательно выбрал вместо всего остального -- “свое”» [4, с. 360].
При анализе стихов видны общие для них особенности: для рифмы некоторые слова могут «терять» буквы («и тень от провол'ки колючей» («Романс»)) и иногда меняется ударение в словах («тошно» («Ванька-Встанька»)). Тире может переноситься на следующую строку: («Рука в руке, мы любострастно / Сплотились в сутисках толпы / -- В твой лоб девичий ясно-ясно / Вонзились черный шипы...» («Романс»)). Поскольку цель данной работы -- литературоведческий анализ текстов, то новаторство А.И. Солженицына с точки зрения русского языка будет рассмотрено только частично, в том случае, если это необходимо при анализе текстов стихотворения.
Стихотворения можно разделить на посвященные свободе и несвободе, любви, творчеству, мечтам, возвращению к утраченной в молодости вере в Бога, думах о России.
«Это ничего, что я в тюрьме. Меня, видимо, не расстреляют. Зато я стану тут умней. Я многое пойму здесь, Небо! Я ещё исправлю свои ошибки -- не пред ними -- перед тобою, Небо! Я здесь их понял -- и я исправлю!» [4, с. 290]. Так писал А.И. Солженицын во время пребывания на Лубянке. Этот оптимизм автор пронесет через тюрьмы, лагерь и ссылку. Под гнетом тяжести жизни не раз это настроение будет срываться, превращаться в бессилие и безысходность, но, в конце концов, победит и преобразится в благодарность Богу даже за лагерную жизнь.
В стихотворении «Воспоминание о Бутырской тюрьме» описана типичная для военного времени ситуация: попавшего в плен советского солдата считали врагом, раз он не застрелился:
...Почему не стрелялся?!
Оружия, что ли,
Вам не дали? А -- палка зачем? [11, с. 215].
Последней фразой автор показывает, насколько были жестоки такие требования. В то же время срывание знаков отличия среди представителей командного состава при отступлении считалось нормой:
Кто лежал -- тот срывал комиссарские шпалы,
Хоронил средь зеленой травы...
Рвали когти в Москву господа генералы,
Деранула за Волгу Москва
из Москвы... [11, с. 215].
Слова «рвали когти» и «деранула» подчеркивают стремительность действий и осуждение лирическим героем описываемых событий. Рассматриваемые слова принадлежат к разговорному стилю и иллюстрируют авторское отношение к высшему командованию и к московской партийной верхушке. Словосочетание «рвали когти» по толковому словарю С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой имеет значение «убегать, спасаться бегством» и квалифицируется как просторечное [13, с. 275]. Далее автор пишет о замечательных людях, встреченных в Бутырской тюрьме, высокообразованных и обладающих талантом донести свои знания до других заключенных:
Кто там не был! какие огни не сходились!
Монархист ли, марксист ли, --
но только б не раб!... ...для стихов и для лекций Вечерами сдвигались, под лампами дым, --
Атом. Гоголь. Барокко.
Наследственность. Рим. -- И учёные сыпали блестки коллекций Неучёным, но тертым друзьям молодым [11, с. 216].
Стихотворение «Ванька-Встанька» состоит из трех неравных строф -- трех этапов жизни героя: детства («Когда было мне годика три»), юности («...всё, что было сначала / Мне, юнцу, нерасчетливо щедро дано.») и зрелости. Они отделены друг от друга восклицательным знаком с многоточием (в первом случае) и многоточием (во втором случае). Первые две строфы образуют первую часть стихотворения (о прошлом героя), вторая часть -- третья строфа -- (отделенная от первой словом «Но» и многоточием) посвящена внутренней жизни героя в настоящем. В конце второй строфы есть такое словосочетание «выжить до вечера». По словарю С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой выжить -- значит «остаться в живых после болезни, несчастья» [13, с. 109], дожить -- «пробыть остаток какого-нибудь срока где-нибудь» [13, с. 167]. У героя, несмотря на тяжелейшую жизнь, остались желания и готовность жить, и эта готовность удивляет даже его самого. Не важно, чем может увлечься герой и на что отважиться, важно то, что остались стремления, осталась возможность смеяться. В этом произведении ярко проступает линия соединенности лирического героя с жизнью, нет желания отвернуться от нее, «закуклиться»:
День покойный удайся, проглянь-ка Ласка женщины, друга слово, --
Я упорно, как Ванька-Встанька,
На своём подымаюсь снова.
И ведь всё уж потеряно, кажется,
И сомненьям моим не улечься, --
А опять я готов отважиться!
А опять я готов увлечься!
Как же мало надо для тела,
Чтоб от недуга к жизни взняться!
К т о ж мне душу такую сделал,
Что опять я могу смеяться? [11, с. 219].
Произведение «Каменщик» -- «отсылка к стихотворению В.Я. Брюсова «Каменщик» (16 июля 1901): « -- Каменщик, каменщик в фартуке белом, / Что ты там строишь? кому? / -- Эй, не мешай нам, мы заняты делом, / -- Строим мы, строим тюрьму» [14, с. 485]. В отличие от «Ваньки- Встаньки», это стихотворение совершенно другой эмоциональной окраски -- крик души о полном бессилии арестантов, которые, будучи в тюрьме, строят внутри нее еще одну тюрьму, для себя же. Заканчивается стихотворение словами полной безнадежности, выделенные жирным шрифтом местоимения «мы» подчеркивает, что речь идет о многих, а не об одном лирической герое:
Боже мой! Какие мы бессильные!
Боже мой! Какие мы рабы! [11, с. 229].
«Не потому рабы, что добросовестно работали и клали кладку аккуратно, надежно.... А потому что бригада, строившая тюрьму, получала дополнительную кашу, и каменщики не швыряли ее в лицо начальству, а съедали. И ... швырял конвой на каменный пол камер избитых безумцев, решившихся на побег в безлюдной степи ... “Что испытываешь ты, раб, глядя вот на этих, искромсанных и гордых? Неужели подленькую радость, что это не меня поймали, не меня избили, не меня обрекли?”» [4, с. 361].
Стихотворение «Отсюда не возвращаются» проникнуто словами заботы о близких. Герой пытается сгладить тяжесть своей арестантской жизни, здесь нет ни слова о горькой доле, даже более того, рассказчик считает себя обязанным «залечить горе» ожидающих его близких, которым он имел право писать только два раза в год:
Милые мои! Да как же вас утешу? Разве я словами горе залечу?
...как же напоследок Написать вам просто и светло? [11, с. 224].
Слова о привычке к лагерю -- тоже сглаженные, «успокоительные» строки:
...нас материк здесь новый,
Я к нему, как к родине, привык.
.Я отвык от внешнего движенья --
От того, что называют волей.
Душу новую, как новое растенье,
Я ращу в себе в недоброй гнили тюрем.
И растеньем этим я доволен. [11, с. 224-225].
Выделенная жирным шрифтом фраза подчеркивает масштаб, который приобрела идея о «перевоспитании» в лагерях и тюрьмах, соединенность, общность людей, попавших туда. Герою не к чему возвращаться:
Это было бы приходом новым,
Это вовсе не было б возвратом! [11, с. 225].
Сама воля рисуется не как нечто светлое, долгожданное, а как полусвет, полусвобода:
Я не знаю, было ль б мне свободней, Если б, в полусвет из полутьмы,
В наше неуютное сегодня Я, прозревший, вышел из тюрьмы. [11, с. 225].
Прозрение, как писала Л.И. Сараскина, наступало потому, что «в камере таяли многие предрассудки и предубеждения -- ослепление воли, и он заново учился понимать мир, беря в душу невмещаемый объем правды» [4, с. 300-301]. В стихотворении «Седьмая весна» -- резкая смена настроения от злой зависти к свободным людям до полной апатии:
Шесть кряду лет -- тоска весны и злая, И злая зависть, прошлое кружа... [11, с. 233].
Там где-то девушкам дарят фиалки, Там чьи-то платьица белы в луне. [11, с. 233].
Слова «где-то» и «чьи-то» подчеркивают отдаленность повествуемого от лирического героя. Герой смирился со своей судьбой, у него не осталось никаких желаний и чувств, нет надежды на новую жизнь:
Я -- примирён.
Все то, что мог, уже я в жизни сделал, Всего ж, чего так яростно хотел я, -- Всего того я сделать не смогу. [11, с. 233].
Стихотворение «Вечерний снег» обращено к жене писателя Н.А. Решетовской. Произведение можно разделить на три части. Первая -- первые две строфы, вторая -- третья и четвертая строфы и третья часть -- последняя строфа. Это просматривается и в знаках препинания: стихотворение делят на части три многоточия из четырех
В первой части видим обращение к дотюремной жизни, умиротворенное любование вечерним снегом, любование без печали.
Во второй части герой вспоминает другой декабрьский вечер, когда он и его спутница попали под такой же снег.
Наконец, третья часть повествует о неожиданном состоянии, которое навеял снег на героя-арестанта -- единение с природой, и в этом единении переплелись прошлое и настоящее, вспыхнула жажда жизни:
Вечерний снег, вечерний снег!
И ветви лип седые...
Двором тюремным, как во сне,
Иду -- и вспыхнули во мне Все чувства молодые. [11, с. 223].
Во фразе «Иду -- и вспыхнули во мне» тире иллюстрирует резкое изменение состояния героя. Следует также отметить центральную и обрамляющую части этого стихотворения. В центральной части (начинается «В такой вот вечер декабря.» и заканчивается «И ветви лип седые.») речь идет о снеге на воле, а в обрамляющей -- о снеге в тюрьме.
Стихотворение «Через две решетки» также обращено к жене писателя. Герой стихотворения рисует печальную и неоднократно имевшую место картину -- развод с арестантом, просьбу к любимой не губить себя ожиданием, недаром автор выделяет слово «ждать» курсивом. Также в первой строфе говорится о соединенности героя и его жены («наше кольцо»). Изначально в стихотворении стояло «двенадцать лет», потом прибавилось три года ссылки. В этом стихотворении из двадцати пяти знаков препинания шесть составляют восклицательные знаки и девять -- точки, что говорит о радикальной смене настроения героя (от безнадежного и тоскливо-спокойного до страстного желания уберечь любимую женщину). Особенно сильно чувства проявляются в третьей строке последней строфы (помимо восклицательного знака дважды присутствует отрицание):