Как писал Франк, критикой масс, предсказаниями о наступающей эпохе нигилизма Леонтьев предвосхитил многие идеи Ницше, а теорией о биологическом росте и падении культур на много десятилетий опередил Освальда Шпенглера (формулируя свою теорию, Леонтьев опирался, однако, в некоторой степени на Николая Данилевского).
Но надо здесь подчеркнуть, что о том громадном успехе, который ожидал и Ницше, и Шпенглера в России, Леонтьев не мог и мечтать (Бессчетнова, 2017: 90). Он слишком рано распрощался с XIX столетием. Лишь кризис конца века создал почву для пессимистического взгляда на мир, которого придерживался Леонтьев. Популяризировали, однако, идеи, впервые сформулированные Леонтьевым, уже другие мыслители, которые не опережали "дух времени", а были лишь его выразителями.
Прогностическому дару, характерному для целого ряда русских писателей, посвящена также статья Франка о Николае Гоголе (Frank, 1934-1935: 251 - 259), которого Н.А. Бердяев назвал одним из самых загадочных русских писателей (Бердяев, 1967: 73).
В отличие от Леонтьева, который был свидетелем кризиса начавшейся в середине XIX в. позитивистской эпохи с ее верой во всемогущество разума, в науку и прогресс, Гоголь, который скончался в 1852 г., жил лишь на пороге этой эпохи. Но уже тогда Гоголь со свойственной ему интуицией понял, к каким катастрофическим последствиям может привести "гордыня разума": "Во всем сомневается современный человек, только не в своем разуме", - парафразирует Франк слова Гоголя.
Но вернемся к Франку. Ответственность за катастрофу, предвиденную Леонтьевым, Гоголем, другими мыслителями и писателями, он возлагал далеко не только на нетерпеливых революционных фанатиков. Это было бы слишком односторонним объяснением, и Франк отверг его (хотя в стане белой эмиграции его многие принимали). Франк же возлагал вину как на "правых", так и на "левых", утверждая, что если последние стремились любой ценой уничтожить государственный строй, то первые не останавливались перед высокой ценой за сохранение такового порядка и в первую очередь были готовы к насилию. В работе "По ту сторону "правого" и "левого"" (1931) говорилось: "Сохранение, наперекор жизни, во что бы то ни стало старого и стремление во что бы то ни стало переделать все заново сходны в том, что оба не считаются с органической непрерывностью развития, присущей всякой жизни, и потому вынуждены и хотят действовать принуждением, насильственно - все равно насильственной ли ломкой или насильственным "замораживанием"" (Франк, 1972: 44).
Подчеркивая сущностные особенности левого и правого радикализма, Франк, в свою очередь, предвосхищал более позднюю теорию тоталитаризма. А поскольку обе крайние силы в обществе рассчитывают на мобилизацию масс, постольку их сущностное родство подкрепляется не только готовностью "платить любой ценой", но и опорой на массы, подлежащие манипуляции: ""Правые" <...> становятся выразителями вожделений и интересов той части низших классов, которая еще живет в идее традиционализма... "Правые" (или, по крайней мере, известная их группа) <...> мечтают о народном восстании и в этом смысле занимают позицию "крайних левых". Несмотря на свою острую ненависть к "левым" в других отношениях, они иногда солидаризируются с теми "крайними левыми", которые сами находятся в оппозиции и не удовлетворены господствующей в государстве левой властью, и эту связь выражают даже в своем имени ("национал-социалисты" в Германии)" (Там же: 51).
Самое ценное, по Франку, это обнаружить в правом (традиционалистском, консервативном) и в левом (революционном) лагерях силы, способные дистанцироваться от радикальных лозунгов и задуматься о свободе личности и социальном компромиссе во имя этой свободы. Так, демократически настроенные социалисты и либерально мыслящие консерваторы, несмотря на пропасть между их идеологиями, в результате формируют общую базу для по-настоящему свободного мышления - неприятие радикализма любого рода.
Увы, как раз в то время, когда Франк публиковал все это, консервативные элиты Германии все активнее склонялись к отмене Веймарской системы и установлению союза с нацистами (См. Heiden, 1936).
Приход нацистов к власти и начавшаяся в январе 1933 г. немецкая трагедия, которую Франк в Берлине наблюдал непосредственно, в большой степени напоминала события в России в 1917-1921 гг. "Двух революций слишком много для одной жизни", - писал Франк швейцарскому другу, психиатру Людвигу Бинсвангеру в январе 1935 г. (Бинсвангер, 1954: 29). Как и в большевистской России, жизнь Франка вновь оказалась в опасности не только из-за свободолюбивых и антиавторитарных убеждений (в России его могли уничтожить как "буржуазного" мыслителя), но и вследствие еврейского происхождения. Нацистские власти не интересовало, что в 1912 г., в сознательном возрасте (35 лет) Франк принял христианство: он был евреем и подлежал геноциду вне зависимости от вероисповедания.
В апреле 1933 г. нацистское правительство узаконило "арийский параграф", обязательный в уставе любой организации или корпорации или для любого юридического документа. Так начался процесс лишения еврейского меньшинства гражданских прав, через неполный десяток лет завершившийся Холокостом. Расовая принадлежность была провозглашена основным критерием различия людей; таким образом нацистское руководство открыто и безоговорочно отвергло постулаты христианства, для которого, как известно, "нет ни эллина, ни иудея". Для сравнения приведем цифры: в 1933 г. в Германии 95% населения официально исповедовали христианство (Hehl, 1992: 155). Последствия беспрецедентного в истории расового разрыва с христианской верой стали предметом рассуждения Франка в статье "Религиозная трагедия иудаизма. От еврея-христианина" (1934), опубликованной не в "Хохланде", а в журнале Ф. Хайлера "Eine Heilige Kirche" ("Святая церковь") (Frank, 1934). "Eine Heilige Kirche" начал выходить в 1934 г., а Хайлера, стоявшего на экуменических позициях, Франк называл своим другом (Цыганков, Оболевич, 2018). Высказанные в статье мысли делали существование Франка в Германии еще более трудным, если не грозили прямой опасностью.
Франк начал с анализа трагедии иудейско-христианских отношений: евреи не приняли Мессию, посланного Богом Израиля, народ Израиля проявил неверность своему Богу, а значит, самому себе, ведь Христос - наиболее полное выражение "еврейского религиозного духа". Тем самым Франк выступил против псевдохристианских идеологов, отделявших Ветхий Завет от Нового, объявлявших Христа неевреем (этот тезис отстаивал, в частности, британо-германский расист Х.С. Чемберлен. Его работу 1899 г. "Основы Х 1Х в." позже взяли на вооружение Гитлер, Гиммлер, Геббельс и другие нацисты). Согласно Франку, не только евреи отрицали Спасителя: это делали многие христиане, несущие свою долю ответственности за сохранение евреями прежней веры (Указ. соч.: 122). Кроме того, по мнению Франка, нежелание многих евреев креститься было вызвано боязнью обвинения в приоритете меркантильных соображений над религиозными: в Европе христианское вероисповедание предоставляло множество социальный привилегий. Однако в России после 1917 г. церковь перестала быть соотнесенной с государством и превратилась в "церковь мучеников".
И в Германии после введения "арийского параграфа" крещение перестало давать евреям какие-либо преимущества: "Еврей-христианин с этого момента продолжит разделять судьбу своего народа. Он может остаться верным своему народу, несмотря на свою христианскую веру. [В] более широкой перспективе <...> теперь основной разделительной линией в земных судьбах человеческих станут не различия между евреями и христианами, а отличие истинно верующих <...> от людей, для которых государство и этническая принадлежность являются абсолютными, все определяющими ценностями" (Там же: 133).
Но вернемся к публикациям Франка в журнале "Хохланд". Не менее смелой, чем статья "Религиозная трагедия иудаизма", была лекция о "Легенде о Великом инквизиторе" Достоевского (текст опубликован в "Хохланде" за 1933-1934 гг., то есть вскоре после прихода нацистов к власти) (Frank, 1933-1934: 56-63). Автор выступил против попытки превратить людей в стадо рабов, лишенных свободы и человеческого достоинства: "Содержащаяся в легенде критика направлена вообще против целей той утопии, которая неоднократно формулировалась в истории человечества <...> против намерения передать ответственность за судьбу общества в руки избранного мудрого слоя и достигнуть счастья человечества посредством деспотической власти над безответственной, воспитанной в рабском повиновении массой" (Франк, 1996: 368). "Принцип фюрерства" философу претил не меньше, чем "арийский параграф", и это шло вразрез с генеральной линией идеологии нового немецкого государства. Неслучайно агент гестапо, присутствовавший на лекции, заявил сыну философа: "Скажите Вашему отцу, чтобы он был осторожнее. Мы понимаем, что он действительно хотел сказать своим докладом" (Франк, 1976: 102).
Протест Франка был, конечно, направлен не только против правых, но и против левых диктатур. Франк, критикуя тоталитарные соблазны, всегда боролся на два фронта, опираясь на Достоевского, предугадавшего оба варианта тоталитарного искушения.
Так, один из персонажей "Бесов", Шигалев, создал социальную утопию, в которой безграничная свобода привела к неограниченному деспотизму. В романе "Преступление и наказание" Раскольников, верящий в "сверхчеловека", развивает, как в XX столетии фашисты, теорию "тварей дрожащих" и "право имеющих". Ясность, с которой Достоевский, живший во внешне стабильном XIX веке, предвидел катастрофические события двадцатого, в самом деле поразительна. Франк также очарован провидческим даром писателя.
Это нашло отражение, в частности, в вышеупомянутом трактате о Великом инквизиторе, а также в статье 1931 г. под названием "Достоевский и кризис гуманизма", опубликованной в журнале "Хохланд" (Frank, 1931). Франк писал: "Достоевский не знал ни марксизма, ни Ницше, но предвосхитил в своих произведениях оба эти течения" (Франк, 1996: 364). Философ подчеркивал, что ""чудо свободы" - это та самая "глупая человеческая волюшка", о которой как о высшем абсолютном благе говорит "человек из подполья". Через это начало ведет единственный путь человека к Богу. Это есть поистине "узкий путь", со всех сторон окруженный безднами греха, безумия и зла". Революционный социализм, "по пророческому прозрению Достоевского, несовместим со свободной личностью и неминуемо ведет к тоталитарной деспотии и даже всеобщему порабощению" (Там же: 366, 368).
О разрушительных последствиях "тоталитарного деспотизма" пишет Франк в некрологе Максиму Горькому, опубликованном в журнале "Хохланд" в 1936 г. (Frank, 1936: 566-569). Горький, которого сталинские пропагандисты превратили в своего рода "икону" советской литературы, был по своей сути не социалистом, а скорее анархистом, подчеркивает Франк. На рубеже веков Горький явился проповедником ничем не ограниченного бунта против общепризнанных норм и господствующих нравственных понятий. Парадоксально, что надежды на осуществление анархического идеала писатель первоначально связывал с партией большевиков. Он проповедовал большевистские идеи, хотя сам в партию не вступал. После прихода большевиков к власти Горький в ужасе отвернулся от нового режима и непрерывно протестовал против его жестокой политики, продолжает Франк. Хотя ему и удалось спасти жизнь многих потенциальных жертв красного террора, на политический курс режима как таковой он повлиять не мог. Это привело к временному отчуждению между советским государством и писателем. Но, несмотря на отчуждение, в большевистском замысле, в стремлении уничтожить старый мир Горький не переставал видеть родственное начало. Кроме того, Горький не смог слишком долго оставаться в гордом одиночестве. В конце концов, произошло новое сближение между писателем и режимом. Начались головокружительные успехи Горького в стране, но за этот двусмысленный триумф ему пришлось дорого заплатить - изменой идеалам своей молодости, санкционированием жестокой и бессмысленной тирании Сталина, писал Франк. В духовной трагедии Горького отражаются, с точки зрения Франка, судьбы многих представителей русской интеллигенции. Стремление к свободе было у них, как и у Горького, неразрывно связано с ненавистью и бунтарством. Мечта об обновлении путем одного лишь отрицания потерпела крушение.
Разрушительным последствиям тоталитарной диктатуры посвящена также статья Франка "Советская молодежь и Пушкин", опубликованная в журнале "Хохланд" в 1935 г. Автор писал: "В Советском Союзе вся духовная жизнь подлежит государственному регламентированию. Все должны подчиняться "пролетарской идеологии", суть которой определяет господствующая на данном этапе "генеральная линия" (партии). Каждое отклонение от нее считается политическим преступлением и жестоко наказывается" (Frank, 1935/1936: 473-476). Однако Франк уверен, что глубоко укорененное в русском человеке "стремление к правде и справедливости, к красоте и чистоте" не угасло в душе русской молодежи.
Этому стремлению Франк посвятил обширную рецензию на книгу историка русской церкви Игоря Смолича "Жизнь и учение старцев", опубликованную в журнале "Хохланд" в 1937 г. Это последний текст, опубликованный Франком в журнале.
Франка особенно интересовала судьба старчества в Советской России. Он писал, что хотя большевики и уничтожили большинство монастырей и скитов, в которых проживали старцы, ходят слухи, будто те по-прежнему странствуют по России, утешая замученный народ. Франк считает, что если возрождение страны в обозримом будущем и произойдет, то только благодаря воздействию таких духовных наставников (Frank; 1937: 167-169).
В конце 1937 г. сотрудничество Франка с журналом "Хохланд" прекратилось. После прихода нацистов к власти жизнь философа в Германии из-за "неарийского" происхождения и свободолюбивых взглядов становилась все менее выносимой. Сын философа, Виктор, писал: "В 1933 году, с приходом к власти национал-социалистов, С.Л. потерял всякую возможность регулярного заработка в Германии" (Франк В.С., 1954: 15). Вышеупомянутый швейцарский друг Франка, Людвиг Бинсвангер, добавлял: "Берлин был для него своего рода пустыней, в которой он жил отшельником" (Бинсвангер, 1954: 30).
Страна, которую философ считал второй родиной, которая ему в свое время предоставила убежище, превратилась для него в западню. Он мечтал о повторной эмиграции. 24 октября 1933 г. Франк писал Бердяеву: "[Если бы] нашелся хоть самый ничтожный заработок в Париже, я бы немедленно переехал" (Семен Франк и Николай Бердяев, 2018: 198).
Так как Бердяев не был в состоянии Франку помочь, тот смирился с судьбой. 25 января 1934 г. он писал Бердяеву: "Я ясно увидел перст Божий в невозможности для меня найти какую-либо точку опоры вне Германии - в моем возрасте и при моих силах терпеливое пребывание на месте, как бы ни трудно и тягостно оно было, все же лучше, чем новое переселение, одной техникой которого можно подорвать последние силы. Да при нынешнем состоянии мира трудно и решить, где лучше" (Там же: 201). Однако из-за постоянного ужесточения нацистского законодательства по отношению к евреям все попытки Франка приспособиться к новой действительности кончались ничем. Кроме того, им начало интересоваться гестапо (Франк В.С., 1954: 15; Кантор, 2013: 330). В результате Франк в конце 1937 г. был вынужден спешно уехать, "скорее даже [бежать] из Германии" (Кантор, 2013: 330), и переселиться во Францию (Boobbyer, 1995: 159-161).