Даже в этом своем положении Шмитт кажется нормальным либеральным мыслителем, утверждающим необходимость государству, в первую очередь, обеспечивать мир для своих граждан: "Действие нормального государства состоит, прежде всего, в том, чтобы осуществить полное умиротворение внутри государства и на его территории, установить "спокойствие, безопасность и порядок" и тем самым создать нормальную ситуацию" [3, с. 321] (о чем европейская традиция политической мысли говорит еще со времен Фомы Аквинского [14] и Данте [15]). Деполитизация внутренней жизни государства, как говорит Шмитт, может быть двоякой. С одной стороны, деполитизация может привести к апатии и отказу вообще иметь врагов, и тогда "политическое единство разрушено" [3, с. 313]. С другой, деполитизация внутри политического единства является абсолютно нормальной, если само единство остается политическим по отношению к другим единствам (другим государствам), т.е. если потенциальный враг находится вне его. Таким образом деполитизация сфер общественной жизни внутри государства должна оборачиваться политизацией отношений между государствами. Политическое единство должно понимать, что внутри него homo homini deus est, а вне - homo homini lupus est [9, с. 271].
Если доктрина Шмитта в целом нормальна, почему же она вызвала и продолжает вызывать отрицательную реакцию? Стоит попытаться взглянуть на нее с точки зрения либерализма и консервативного революционизма, переживавшего свой пик как раз к моменту написания "Понятия политического".
С точки зрения либерализма, Шмитт действительно воспроизводит учение Гоббса, при этом модифицируя его, или, лучше сказать, игнорируя важнейшую его основу - права человека и, в первую очередь, право на жизнь. Согласно Гоббсу, нет для человека ничего страшнее смерти, ибо нет в человеке более сильного стремления, чем стремление сохранить, продлить свою жизнь. В связи с чем Гоббс прямо объявляет угрозой, подлежащей устранению, два типа людей. Первый - религиозные фанатики, страшащиеся куда больше не смерти, но адских мук, и потому с радостью принимающие мученическую смерть, обеспечивающую путь в рай. Второй - честолюбцы, готовые рисковать своей жизнью вследствие неуемной амбициозности. Шмитт, напротив, считает, что все члены здорового общества должны быть способны к самопожертвованию, должны быть готовы убивать и умирать. При этом их готовность умереть не есть результат фанатизма или честолюбия, но результат решения, т.е. воли. Тем самым Шмитт, как кажется, выступает коллективистом [3, с. 319], признавая необходимость для государства выжить любой ценой, но не признавая такой необходимости для индивида. Он подчиняет витальный интерес индивида витальному интересу коллектива, если тот, конечно, является политическим.
Когда Шмитт говорит о воле, которая должна заменить собой в вопросе о враге всякую систему ценностей (религиозную, экономическую, этическую и т.д. [3, с. 311]), внекатегориальности врага [3, с. 303], он, как кажется, пытается поставить политику "по ту сторону добра и зла". Нет истины, во имя которой можно было бы требовать от человека самопожертвования [3, с. 327], потому, что нет никакой истины с большой буквы, никакой окончательной, вечной, неизменной ценности (в этом, сознательно или нет, Шмитт следует за Фридрихом Ницше). Именно поэтому решение о самопожертвовании, об умерщвлении и умирании принимает не в свете истин и ценностей, но в свете воли (т.е. того, что можно было бы со всей уверенностью именовать волей к власти). И от того ценность человеческой жизни вне этой воли и решения оказывается ничем не подтвержденной, т.е. отсутствующей как неистинная и постулирующаяся таковой.
Наконец, Шмитт, завершая работу, просто начинает критиковать либералов, не видящих оснований его доктрины и потому продолжающих жить в царстве вечных ценностей (в первую очередь, непреложной, неизменной, всеобщей, вечной ценности человеческой жизни). Для Шмитта они оказываются лицемерами, воюющими без войны, убивающими без готовности умереть, с помощью "мирных" методов [3, с. 356]. В какой-то мере этот пафос самого Шмитта ставит на моральную высоту над либерализмом, но эта высота - лишь уязвимость с точки зрения консервативного революционизма.
Новый консервативный революционизм доктрина Шмитта удовлетворить не могла по тем же причинам, что и либерализм. Во-первых, критика Шмитта, направленная, в первую очередь, против либерализма (а уже потом, против пацифизма и социализма), сама оказывается осуществленной "в горизонте либерализма" [5, с. 142]. Она исходит из гоббсовых предпосылок о "злой природе человека", признания естественного состояния войны всех против всех [5, с. 129] и опасности человека [5, с. 137], которые сами по себе становятся причиной необходимости господства людей над людьми. Однако это господство должно быть господством хороших людей над плохими, т.е. оно должно представлять из себя хорошее общество [5, с. 132]. Но Шмитт ничего не говорит о морали в политике, потому что тогда главенство политического, к обоснованию которого он стремится, было бы заменено главенством морального. Война и политика были бы тогда не просто результатом решения, но результатом решения о добре и зле, т.е. о морали. Кроме того, Шмитт говорит о природе человека, в то время как ницшеанское основание консервативной революции требует отказа от этого тезиса. Природа как факт, как истина, как вечная ценность и идея просто невозможна в новой консервативной повестке. В лучшем случае можно говорить лишь о фундаментальном положении человека, иначе нужно говорить о его положении в данном историческом контексте. Невозможно критиковать либерализм с просто консервативной позиции, так как тут как раз консервируется позиция начала XX в., т.е. либеральная позиция. Шмиттовское ницшеанство оказывается недостаточным, почти незаметным с позиции консервативной революции.
Диктуя главенство коллектива над индивидом и подчиненность последнего выживанию коллектива, Шмитт прямо противоречит учению Ницше [16, с. 61], которое отрицает коллективизм как шаг на пути к "последнему человеку" [16, с. 18]. Если же можно было бы говорить о том, что решение о враге принимается не в свете экзистенциальной угрозы коллективу, но в свете экзистенциальной угрозы индивиду, тогда пришлось говорить бы о личностной политике. Но Шмитт всеми силами избегает такого разговора, отказываясь признавать существование персональных врагов [3, с. 304]. Шмитт вообще отказывается следовать ницшеанской логике до конца. Если война все же напрямую связана с фундаментальным или историческим положением человека, то ответ на вопрос о хорошей войне есть ответ на вопрос о хорошем человеке, хорошем обществе [17, p. 87]. Хорошее общество, в отличие от просто общества, ведет только хорошую войну. Эта позиция полностью расходится с либеральной или утилитаристской, ибо хорошая война не есть эффективная война, хороший человек не есть эффективный человек. И хотя это возвращает к вопросу о морали, но теперь это не мораль Бога Исаака и Якова и не секуляризированная ее либеральная или социалистическая версия; новая мораль, мораль становления, изменчивая, почти неуловимая, есть мораль историчная.
Хорошее общество, хороший человек, хорошая война тогда требуют для себя постановки исходя из исторической ситуации. Одобрение политического в таком случае оказывается одобрением не всякой, но лишь хорошей войны, одобрением примата становления, несовместимого с вечной неизменной "природой человека".
Теория Шмитта является неполной. Она является быть может, первым шагом на пути подлинной критики либерализма и создания ему серьезной альтернативы. Однако этой теории так и не суждено было найти свое завершение в мысли этого немецкого юриста. Скорое пришествие и еще более скорый крах нацизма не дали Шмитту возможности качественно развить представление о понятии политического [18, 19]. Проект антилиберального (нового консервативного) государства оказался дискриминирован. Консервативная революция провалилась.
Библиография
1. Strong T. B. Foreword: dimensions of the new debate around Carl Schmitt // Schmitt C. The concept of political. Chicago: University of Chicago Press, 2007. pp. ix-xxxi.
2. Mehring R. Carl Schmitt's Friend-Enemy Distinction Today // Filozofija i druљtvo XXVIII (2), 2017. pp. 304-317.
3. Шмитт К. Понятие политического // Шмитт К. Понятие политического. СПб: Наука, 2016. с. 293-356.
4. Meier H. The lesson of Carl Schmitt. Chicago: University of Chicago Press, 2011. 210 p.
5. Штраус Л. Замечания к "Понятию политического" Карла Шмитта // Майер Х. Карл Шмитт, Лео Штраус и "Понятие политического". О диалоге отсутствующих. М.: Скименъ, 2012. с. 109-142.
6. Майер Х. Карл Шмитт, Лео Штраус и "Понятие политического". О диалоге отсутствующих // Майер Х. Карл Шмитт, Лео Штраус и "Понятие политического". О диалоге отсутствующих. М.: Скименъ, 2012. с. 9-107.
7. Neimann F. Behemoth: the structure and practice of National Socialism, 1933-1944. New York: Harper & Row, 1966. 649 p.
8. Norris A. Carl Schmitt on Friends, Enemies and the Political // Telos: Critical Theory of the Contemporary, 1998 (112). pp. 68-88.
9. Гоббс Т. О гражданине // Гоббс Т. Сочинения в 2-х томах. Т. 1. М.: Мысль, 1989. с. 270-506.
10. Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Сочинения в 3-х томах. Т. 3. М.: Мысль, 1988. с. 262-405.
11. Фукидид. История. СПб: Наука, 1999. 590 с.
12. Bцckenfцrde E-W. The Concept of the Political: A Key to Understanding Carl Schmitt's Constitutional Theory // Canadian Journal of Law and Jurisprudence, Vol. No. 1, 1997. pp. 5-19.
13. Schwab G. Introduction // Schmitt C. Concept of the Political. Chicago: the university of Chicago press, 2007. 126 p.
14. Фома Аквинский. О королевской власти // Социологическое обозрение, Т. 15, № 2, 2016. с. 96-127.
15. Алигьери Д. Монархия. М.: Канон-пресс-ц, 1999. 192 с.
16. Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Полное собрание сочинений в 13 томах. Том 4. М.: Культурная революция, 2007. 432 с.
17. Bendersky J. Carl Schmitt. Theorist for the Reich. Princeton: Princeton University Press, 1983. 320 p.
18. Traverso E. Confronting defeat: Carl Schmitt between the victors and the vanquished // History and Theory. Vol. 56, No. 3, 2017. pp. 370-378.
19. Bendersky J. Carl Schmitt at Nuremberg // Telos: Critical Theory of the Contemporary. No. 72, 1987. pp. 91-96.