В итоге Гиббон считает, что хотя «законы варваров были приспособлены к их нуждам и влечениям, к их занятиям и способностям», а римские законы были более совершенны, «Меровинги не пытались подчинить своих разнохарактерных подданных однообразным правилам поведения, а дозволяли каждому живущему в их владениях народу или семейству не стесняясь придерживаться своих местных постановлений. .Каждый гражданин мог заявить в присутствии судьи, под каким законом он желает жить и к какому национальному обществу он желает принадлежать» [5, с. 138]. И «такая снисходительность должна была совершенно упразднять преимущества победителей, а жившие в завоёванных провинциях римляне должны были терпеливо выносить неприятности своего положения, так как от них самих зависело усвоить особенности вольных и воинственных варваров и тем приобрести одинаковые с последними привилегии» [5, с. 138].
В частности, Гиббон конкретизирует те изменения в обладании землёй, которые произошли в Галлии. Завоеватели германцы присваивали себе до 2/3 земель, но, как он подчёркивает, такое распределение ограничивалось только теми округами, в которых «победители селились или по собственному выбору, или по политическим соображениям своих вождей», понимавших необходимость иметь для управления территориями грамотных и образованных людей, что приводило к родственным бракам [5, с. 142-143].
Положительные изменения в Галлии, как и в других королевствах, происходили и в управлении, и в экономике [5, с. 153-159]. Вместо коня или воинских доспехов каждый заслуживший награду получал соразмерно своему рангу «бенефицию (это было первоначальное название и самая простая форма феодальных владений)» [5, с. 144]. Однако французское дворянство «превратило свои бенефиции в вечную наследственную собственность, этот переворот был благодеянием для земледелия, остававшегося в пренебрежении у таких хозяев, которые были лишь временными владельцами земли» [5, с. 144]. Делая это замечание, Гиббон ссылается на Мабли, который «удовлетворительно объяснил перемены, происходившие во владении бенефициями и ленными поместьями..., что составляет с его стороны такую важную заслугу, какой не оказал даже Монтескье» [5, с. 144].
Гиббон чётко формулирует свою позицию в отношении дискуссии поднятой Буленвилье и Дюбо, «всё вышеизложенное даёт нам право относиться с пренебрежением к противоречивым и, быть может, преднамеренным искажениям, с помощью которых иные старались ослаблять, а иные - преувеличивать угнетения, вынесенные под управлением Меровингов жившими в Галлии римлянами. Завоеватели никогда не издавали никакого всеобщего эдикта о рабстве или о конфискации» [5, с. 150]. Если и были правонарушения, то они «не были повсеместными и совершались без всякой системы, и большинство римлян пережило этот переворот, сохранив за собой и отличительные особенности, и привилегии граждан. Значительная часть их земель была отобрана в пользу франков, но та, которая у них осталась, была освобождена от всяких налогов, и та же самая грубая сила, которая уничтожила в Галлии всё, что принадлежало к сфере искусств и промышленности, уничтожила и сопряжённую с большими расходами систему императорского деспотизма» [5, с. 150-151]. В подтверждение Гиббон приводит сведения о римлянах, которые занимали должности высших начальников в Бургундии и Галлии. Более того, «свирепые и необразованные варвары не допускались в течение многих поколений ни на церковные должности, ни даже в духовное звание. Галльское духовенство состояло почти исключительно из туземных провинциальных жителей, высокомерные франки преклонялись к стопам своих подданных, украшенных епископскими титулами, и суеверие мало-помалу возвратило этим епископам влияние и богатства, уничтоженные войной» [5, с. 151]. Та же ситуация была характерна и для других территорий, например, лангобардского королевства [5, с. 81-84].
Гиббон считает, что «успехи суеверий и варварства были быстры и повсеместны, поклонение святым скрывало Бога христиан от толпы, а грубый язык крестьян и солдат исказился под влиянием тевтонского языка и тевтонского произношения. Тем не менее, эти религиозные и социальные узы искоренили различия, основанные на правах происхождения и победы, и жившие в Галлии племена мало-помалу слились в один народ под именем и под управлением франков» [5, с. 152].
Ещё одно обстоятельство содействовало закреплению и развитию варварских королевств: это деятельность христианской церкви и особенно епископов Рима - римских пап. Светская власть римских первосвященников разрасталась из-за общественных бедствий и междоусобиц между варварскими королевствами, и «римские епископы, впоследствии потопившие Европу и Азию в человеческой крови, были вынуждены властвовать в качестве представителей милосердия и мира» [5, с. 89]. Проявлялась светская власть вследствие приобретения «над своими арендаторами и землепашцами права суда не только в гражданских, но и в уголовных делах» [5, с. 89].
Примечательно, что Гиббон, которого чаще всего обвиняли в негативной оценке деятельности христианства, в данном случае подчёркивает её положительную роль: «послания Григория I наполнены полезными наставлениями избегать сомнительных и придирчивых процессов, оберегать правильность весов и мер, соглашаться на всякие благоразумные требования отсрочки в платежах и уменьшать подушную подать... » [5, с. 89]. В расходовании доходов с церковных земель Григорий «действовал как верный эконом церкви и бедных и щедро тратил на их нужды <...>. Многотомные отчёты о его доходах и расходах сохранялись более трёхсот лет в латеранском дворце как образец <...>. Во время четырёх больших церковных праздников он раздавал деньги за четверть года на содержание духовенства, своей прислуги, монастырей, церквей, кладбищ, богаделен, римских госпиталей <.>. В первый день каждого месяца он раздавал бедным, смотря по времени года, определённое количество хлеба, вина, сыра, овощей, оливкового масла, рыбы, свежих провизий, одежды и денег.» [5, c. 89].
Усиление власти римских епископов Григория II и Григория III в VIII столетии Гиббон связывает с их противодействием «иконоборческому движению», принявшим вооружённый характер, который привёл к возврату к республиканским формам управления. Византийский флот и армия, посланные для наказания проявивших неповиновение жителей Италии, потерпели поражение: «мужчины взялись за оружие для защиты своей родины, все партии соединились ввиду общей опасности <.>. Иноземцы отступили к своим кораблям, но густонаселённое побережье выслало множество шлюпок против неприятеля. Воды так сильно окрасились кровью, что местные жители воздерживались в течение 6 лет от употребления в пищу рыбы из этой реки» [5, с. 244].
В итоге именно организаторская деятельность римских епископов и «необходимость заставила жителей Рима обратиться к самым грубым формам республиканского управления, им пришлось выбирать в мирное время судей, а в военное время - вождей; знать собиралась на совещания, а её решения приводились в исполнение лишь с одобрения народной толпы. И сенат, и народ стали употреблять старинные республиканские выражения, но эти выражения уже утратили прежний смысл, а вновь приобретённую независимость позорили шумные столкновения между своеволием и угнетением. Только влияние религии могло восполнить недостаток законов, а делами и внешней политики, и внутреннего управления руководило влияние епископа» [5, c. 245-246].
Такие формы управления в VIII столетии существовали недолго, поскольку угроза нашествия лангобардов заставила римских епископов, начиная с Григория I и вплоть до Стефана III, неоднократно обращаться к франкам за помощью. Гиббон подчёркивает парадоксальность и неизбежность гибели этой формы управления: «во времена Карла Мартелла и Пипина Лангобардское королевство, отделяя Рим от франкской монархии, угрожало его безопасности, но вместе с тем охраняло его свободу <.>. Могущество и политика Карла Великого уничтожили врага римлян, но дали им повелителя» [5, с. 250].
Однако римские епископы попытались отстоять некоторую самостоятельность, эту попытку Гиббон связывает с «Констинтиновым даром». «Подлог служит пособием для слабости и лукавства, и могущественные, но невежественные варвары нередко запутывались в сетях церковной политики. Ватикан и Латеран были арсеналом, мануфактурой, где, смотря по надобности, фабриковались или скрывались разнообразные коллекции подложных или неподдельных, искажённых или подозрительных документов, склонявшихся к поддержанию интересов римской церкви. В конце VIII столетия какой-то апостолический книжник, а может и знаменитый Исидор, составил декреталии и дарственный акт Константина - эти два магических столпа, поддерживавших духовное и светское владычество пап» [5, с. 252-253].
Обращает внимание Гиббон и на изменения, которые произошли в королевстве франков в эпоху Карла Великого. «Не иначе как с уважением я могу упомянуть о законах Карла Великого, которые были предметом стольких похвал со стороны одного почтенного знатока (Эйнхард - Н.Я.). Они представляют не цельную систему, а ряд случайных и мелочных эдиктов касательно уничтожения злоупотреблений, исправления нравов, хозяйственного управления его фермами, ухода за домашней птицей и даже продажи яиц <...>. И как бы ни были слабы и неудовлетворительны попытки <...>, они всё-таки достойны похвалы» [5, с. 260261]. Не оставляет без внимания Гиббон и изменения в финансовой области и в просвещении: «Он издал законы о строгом взыскании десятинной подати <.>. О заслугах Карла Великого по части просвещения свидетельствуют: основание школ, введение искусств, изданные от его имени сочинения» и поощрения, которые он оказывал учёным [5, с. 261].
Политические изменения в конце правления Карла Великого Гиббон оценивает негативно, поскольку «единство и прочность его империи зависели от жизни его одного; он последовал опасному обыкновению разделять владения между сыновьями, и, несмотря на то, что он много раз созывал сеймы, оставленные им учреждения порождали то неурядицу анархии, то неурядицу деспотизма» [5, с. 261].
Ещё одни серьёзные изменения, на которые обращает внимание Гиббон, произошли в XI-XII столетиях. «Жители Ломбардии воодушевились промышленной предприимчивостью и стремлением к свободе». Причину этого Гиббон связывает с тем, что муниципальное управление продолжало существовать в итальянских городах, т. к. это объяснялось «политическими расчётами императоров, которые старались воздвигнуть из привилегии простого народа оплот против притязаний независимой аристократии» [5, с. 273]. Самое большое развитие это получило в Тоскане, где возникли несколько республик. Особенности управления позволяют Гиббону характеризовать их как республики. «Влияние каждого из городов распространялось на весь их диоцез или округ; в деревнях юрисдикция графов, епископов и маркизов была отменена <...>. Законодательная власть принадлежала общему собранию, но исполнительная власть была вверена трём консулам, избиравшихся из трёх сословий, на которые была разделена республика» [5, с. 273].
Похожая ситуация, но в большем масштабе, была характерна и для германских земель, где возникла «великая федеральная республика. Сеймы, сначала собиравшиеся часто, а потом сделавшиеся постоянным учреждением, поддерживали национальное мужество, и права верховной законодательной власти до сих пор принадлежат трём разрядам или коллегиям избирателей - германским владетельным князьям, вольным городам и имперским городам» [5, с. 276]. Вскоре, вслед за развитием общества, общины признали третьей законодательной властью, и это нововведение «проникло в ту же самую эпоху, в среду национальных собраний Франции, Англии и Германии» [5, с. 276].
Гиббон проводит интересное сравнение между первым римским императором Августом и императором Карлом IV: «Если мы мысленно перенесёмся через промежуток времени, отделяющий Августа от Карла, мы найдём резкую и поразительную противоположность между двумя Цезарями - между богемцем, скрывающим своё бессилие под маской призрачного величия, и римлянином, скрывающим своё могущество под личиной скромности» [5, с. 278].
Совершенно очевидно, что если подходить к эпохе Средневековья с позиций образца для подражания или как к периоду «поучительных примеров», то оценка этой эпохи у французских и английских историков-просветителей близка и явно негативная. Однако то внимание, которое уделяют английские историки попыткам кардинальных изменений, процессу развития обществ и государств в эту эпоху, позволяет говорить о существенном своеобразии их отношения к Средневековью. Косвенными подтверждениями этого вывода являются современные отечественные и зарубежные исследования, посвящённые общим проблемам развития Просвещения.
Современная отечественная историография приходит к выводу, что сегодня Просвещение уже не может рассматриваться как «однородный идейный блок. Его уже не рассматривают как некий доктринальный канон, содержание которого поначалу тесно связывалось с трудами великих мыслителей - от Локка до Юма, от Монтескье до Руссо, от Лейбница до Канта», а затем его распространение на так называемую «периферию» Просвещения [14, с. 100-104].
Таким образом, либо необходимо пересмотреть мнение об отрицательном отношении и недостаточном внимании историков-просветителей к эпохе Средневековья, либо согласиться с существующей в современной историографии трактовкой о наличии нескольких «вариантов», или, по крайней мере, о наличии существенных особенностей у английского, французского вариантов просветительской исторической мысли. Этой дискуссии был посвящён коллективный сборник зарубежных исследователей «Мир Просвещения. Исторический словарь» [19].