Становление проблемы исторического сознания: просветители о Средних веках
Яснитский Н.А.
Одной из дискуссионных проблем при оценке исторической мысли эпохи Просвещения является трактовка Средневековья историками-просветителями. Наиболее распространенным в историографии является взгляд, согласно которому историки-просветители оценивали эпоху Средневековья крайне негативно, и в результате большинство историков эпохи Просвещения не уделяли Средневековью большого внимания.
Чаще всего ссылаются на Вольтера, считая, что его трактовка Средневековья являлась преобладающей трактовкой для большинства историков-просветителей. В его «Опыте о нравах и духе народов и о главных событиях истории от Карла Великого до Людовика XIII» при рассмотрении истории варварских народов, погубивших Римскую империю «испытываешь чувство, похожее на чувство путешественника, который покинул великолепный город и оказался в пустыне, покрытой терниями». Вместо прекрасного латинского языка - 20 варварских наречий, вместо культуры и законов - только варварские обычаи. Цирки и амфитеатры, возвышавшиеся во всех провинциях, сменились хижинами, крытыми соломой. Большие дороги, такие красивые и прочные, проведённые от подножия Капитолия до гор Тавра, покрылись стоячими водами. Такой же переворот произошел в умах; Григорий Турский и монах Фредегар из Сен-Галлена - это наши Полибии и Титы Ливии. Человеческий разум огрубел среди самых подлых и бессмысленных суеверий... Вся Европа коснеет в этом унижении до XVI в. и освобождается от него лишь путём ужасных судорог». «Историю этого времени, - добавляет он, - необходимо знать лишь для того, чтобы её презирать» [32, р. 310]. Для подтверждения этого взгляда ссылаются и на оценку Средневековья Ж.-Б. Майи (1744-1794). И действительно, Майи называл феодализм «системой угнетения, которая являла собой правление кучки тиранов»: она «уничтожила понятие гражданина»; «человечество, в равной мере павшее и в верхах и в низах, не ведало при ней ничего, кроме гнусностей деспотизма и жестокостей рабства»; это «феодальное правление причинило, - по его словам, - массу зла» [29, р. 6].
В итоге, большая часть современных историков, например, М. А. Заборов, считает, что Средние века представлялись просветителям, принципиальным поборникам прогресса, почти сплошь в самых отрицательных чертах - эпохой анархии, варварства, тирании, нелепым временем мрака и невежества, грубости и насилия, страшных преступлений, выдававшихся за великие деяния, а главное, всепоглощающего мракобесия, фанатизма и суеверий, которые сковывали мысль и ставили неодолимые преграды свободе духа [9].
Такое мнение об оценке историками - просветителями эпохи Средневековья если и справедливо, то только отчасти и в отношении лишь представителей французского Просвещения, хотя и у них встречаются компромиссные варианты трактовок этого периода. Так, например, Ж.А. Кондорсе (1743-1794) в «Очерке развития человеческого духа», с одной стороны, действительно характеризовал Средневековье как период «глубокого мрака». Но при этом всё же подчеркивал, что уже в XI-XV вв. начался прогресс человеческого духа, выразившийся в подъёме городов, увеличении количества людей, восстающих против коррупции, ханжества и суеверий. Кроме того, общеизвестный пример спора, начавшегося между Анри де Буленвильё (1658-1722) и Жаном Дюбо (1670-1742) и продолжавшийся между их сторонниками до середины XIX в. о сущности и причинах возникновения сословий во Франции, также не позволяет отрицать у историков-просветителей Франции интереса и внимания к Средневековью.
Необходимо отметить и тот факт, что у наиболее заметных историков-просветителей Англии и Шотландии не прослеживается столь же негативное отношение к Средневековью, более того, они уделяют значительное внимание этому периоду. В большинстве исследований, связанных с характеристикой особенностей историографии английского Просвещения, анализируются концепции лишь двух историков-просветителей, так или иначе затрагивающих эпоху Средневековья - Г. Болингброка и Д. Юма. Исходя из этого, мы большее внимание уделим трактовкам Средневековья У. Робертсона и Э. Гиббона.
В отечественной историографии труды Робертсона (1721-1793) рассматриваются крайне редко. Тем не менее, его работы регулярно упоминаются в различных историографических сборниках [3; 12; 13; 15]. В зарубежной историографии также крайне мало фундаментальных работ, его исторические взгляды лишь частично затрагиваются в некоторых исследованиях при характеристике общих черт английской исторической мысли этого периода [16; 21; 28, р. 432; 33, р. 497-506]. Наиболее известное исследование Дугальда Стюарта «История жизни и сочинений Уильяма Робертсона» (1801), в сущности, носит характер эссе, освещающее лишь жизнь и личность историка.
Взгляды У. Робертсона на Средневековье отражены в его 8-томном сочинении «History of Scotland during the reigns of Queen Mary and King James VI» («История Шотландии во времена правления королевы Марии и короля Якова VI») (Лондон, 1759) и в 3-томном сочинении «His- tory of the reign of the emperor Charles V» («История правления императора Карла V»), правившего в 1519-1556 гг. [30; 31].
Рассматривая историю Шотландии, Робертсон повествует о правлении Карла V (в 3-5 тт.), а в «Истории правления королевы Марии и Якова VI» Робертсон рассматривает период от гибели Римской империи до начала XVI в. Сущность и особенности просветительской концепции истории проявляются у Робертсона в том, что его особенно интересовало изучение социально-психологического аспекта истории. Так, период от 700-1100 гг. Робертсон называет «тёмными веками». Однако он также даёт описание этого периода, как времени прогресса общества в Европе после крушения Римской империи, подтверждая это историческими доказательствами и иллюстрациями. Более поздний период (от XII в.) он связывает с дальнейшим увеличением числа образованных людей и формированием в связи с этим «новых нравов». средневековье исторический просвещение
По его мнению, на протяжении нескольких столетий, с VII до XI вв., в Европе господствовала феодальная система, что делало государства уязвимыми. Причина состояла в отсутствии «внутреннего согласия» и развращении умов и нравов общества.
Робертсон считал, что кардинальные изменения начались во времена крестовых походов. Новые знания о других странах вызвали настоящую бурю социальной энергии. Рыцарям требовалось всё больше и больше денег на удовлетворение своих потребностей, а потому служить барону было уже не выгодно, и на первый план вышли государи. Обращает внимание Робертсон и на экономический аспект, который обычно ускользает от внимания исследователей: с расцветом восточной торговли усиливаются позиции независимых городов, в результате постепенно, но неуклонно происходят изменения и в феодальной системе правления. Это, в свою очередь, порождает «дух промышленности», что повлекло за собой возникновение нового «духа законов».
В период Позднего Средневековья в Европе начала формироваться новая «политическая система», причинами которой стало новое «сословие граждан», возникшее благодаря стремительно развивающейся торговле и «равновесию в могуществе» и в результате перемен в образе жизни и «нравов».
Это новое сословие нуждалось в относительно стабильных политических и экономических отношениях между странами Европы, что и привело к попытке создания новой системы европейской безопасности. Подтверждением этого тезиса является деятельность испанского короля из династии Габсбургов Карла V: этот монарх попытался создать «мировую христианскую державу», но потерпел неудачу, заключив Аугсбургский религиозный мир в 1555 г., и был вынужден отречься от короны.
Робертсону важно было не столько рассказать своим читателям об исторических событиях, не столько дать им свою оценку, сколько вовлечь их в диалог. Это можно увидеть по оборотам, которые постоянно появляются в тексте сочинения. Например: «если мы можем верить нашим историкам», «если мы можем судить», очевидно, направлены на то, чтобы заставить читателя задуматься над приведённым материалом [30]. Так, например, в «Истории Карла V», Робертсон предлагает своему читателю в сопо- ставлений мнения трёх авторов, которые писали о Тридентском Соборе, и открыто пишет, что он вправе руководствоваться любым из них [31, р. 59-61].
В «Истории Шотландии» историк действует так, будто и вовсе «расследует» преступление. Например: «...либо мы вменим намерение убийства Говрие, либо королю...»[30, р. 158-159]. При описании заговора в Шотландии 1600 г. Робертсон призывает читателя ответить вместе с ним на целый ряд вопросов.
Отдельно стоит отметить и то, что Уильям Робертсон акцентирует внимание читателей на источниковедческой проблеме исторического сочинения. В частности, историк не раз подчёркивал, что чаще всего используют недостоверные баснословные и отрывочные источники о ранних веках шотландской истории [30, р. 1]. Однако сам Робертсон в качестве источников использовал материалы из шотландских и английских архивов, он первым в английской и шотландской историографии стал использовать комплекс ссылок и сносок, которые помещал в конце каждой главы.
На наш взгляд, достаточно оснований, чтобы прийти к выводу как о постановке Робертсоном проблемы достоверности исторических сведений, так и о своеобразии решения им этой проблемы, что существенно отличает его от французских просветителей, чаще всего отрицавших достоверность средневековых источников.
Особенность трактовки Средневековья проявилась и в периодизации, предложенной Робертсоном. Например, он выделил в истории Шотландии 4 периода, исходя не из событий, а из особенностей подходов к изучению шотландской истории, по степени возрастающего интереса и накопления знаний о ней [30, р. 5-6].
Крайне важным представляется и логика построения исторического сочинения у Робертсона, которую он стремится объяснить читателям. Так, он всегда обозначал переход к той или иной теме: «Приступаю теперь к обзору политического состояния Германской Империи»; «Я возвращаюсь теперь к истории испанских открытий» и т. д. [30, р. 236-237, 326].
Эдуард Гиббон в своём фундаментальном труде «История упадка и разрушения Римской империи» также не обходит вниманием Средневековье. Б. Рассел приводит собственные слова Э. Гиббона, которые, по его мнению, совпадают с оценкой просветителей: «Я описал триумф варварства и религии».
Попытаемся определить, о чём пишет Гиббон в отношении того периода, что мы именуем Средневековьем. Во-первых, он подробно описывает возникновение варварских королевств на территории империи: королевство вестготов, франков, гепидов, вандалов, остготов, бургундов, лангобардов [5, с. 11-15, 32, 40-41, 75-77, 127-129]. При этом он, приводя подробности, подчёркивает вынужденность действий по использованию одних «варваров» против других для обороны границ империи сначала Аэция, а затем и других имперских военачальников, и попытки использования их междоусобицы для сохранения целостности Западной империи. Так, например, с приглашёнными в качестве вспомогательных войск и поселёнными в западных провинциях варварами Аэций подписывал мирные соглашения, «своевременно заключённый им с Гензерихом мирный договор предохранил Италию от нашествия вандалов; .в Галлии и в Испании императорская власть была восстановлена, и он заставил побеждённых им на поле брани франков и свевов сделаться полезными союзниками республики», две колонии аланов он «предусмотрительно поселил на территории Валенсии и Орлеана, а их ловкая кавалерия оберегала важные переправы через Рону и Луару» [5, с. 11].
Гиббон приводит множество примеров междоусобиц варварских племён, которые использовали римляне. Особое значение он придаёт этой тактике при отражении Атиллы. «После смерти Клодиона, царствовавшего двадцать лет, его королевство сделалось театром раздоров и честолюбия двух его сыновей. Младший из них, Меровей, стал искать покровительства Рима; он был принят при императорском дворе как союзник Валентиниана и как приёмный сын патриция Аэция и возвратился на родину с великолепными подарками и с самыми горячими уверениями в дружбе и в готовности оказать ему помощь. Его старший брат в его отсутствие искал с таким же рвением помощи Атиллы...» [5, с. 16].
Во-вторых, Гиббон определяет причины лёгкого «закрепления» варваров на отведённых или захваченных ими землях. По его мнению, одна из причин состояла в том, что «римское правительство становилось с каждым днём всё менее страшным для своих врагов и всё более ненавистным и притеснительным для своих подданных, подати увеличивались вместе с общей нищетой; .незнакомые с чувством справедливости богачи переложили с самих себя на народ несоразмерное с его силами бремя налогов и обратили в свою пользу все те сложения недоимок, которые могли бы иногда облегчать народную нужду. Строгие расследования, кончавшиеся конфискацией имуществ и сопровождавшиеся пыткой обвиняемых, заставляли подданных Валентиниана предпочитать более простодушную тиранию варваров, укрываться среди лесов и гор или вступать в низкое и презренное звание наёмных слуг» [5, с. 36].
В-третьих, Гиббон подробно останавливается на процессе развития всех варварских королевств в эпоху Средневековья, прослеживая влияние религии, взаимодействие и развитие «варварских правд» и законов римского периода, развитие систем землевладения и управления. Особого внимания при этом заслуживает позиция мыслителя относительно дискуссии в XVIII в., возникшей в результате публикаций работ Анри Буленвилье и Жана Дюбо: история «и философия обратили своё внимание на древности Франции, но даже философы не могли предохранить себя от заразы предрассудков и страстей. Тогда стали опрометчиво придумывать и упорно защищать не допускавшие никаких исключений системы, в которых шла речь или о личном рабстве галлов, или об их добровольном и равноправном союзе с франками, а невоздержанные спорщики стали обвинять друг друга в заговоре или против прерогатив короны и значения дворянства, или против народной свободы» [5, с. 136].
Свою позицию Э. Гиббон формирует в результате кропотливого анализа и сопоставления всех доступных в его время источников: это и Григорий Турский, и Эйнхард. Как пишет сам Гиббон: «я извлёк много сведений из двух учёных сочинений Гейнецция: История и элементы германского законодательства». Обращался он и к трудам Фонсемана, Монтескье, Мабли, Муратори [5, с. 136-137].