Как показывает анализ, пространство новых разработок теории социального контроля ограничивается концептуализацией специфических социальных явлений постсоветского общества на фоне отсутствия убедительных свидетельств смены методологической позиции их восприятия. "Преданность" наработанным схемам подтверждается показателем интертекстуальности исследуемых массивов. Достаточно стабильным является индекс цитирования советских источников либо с позиции преемственности интеллектуальной традиции, либо же в формате критического обзора. В данном случае советские интертекстуальные фрагменты, актуализирующие советскую мифологию, могут служить фоном, базой обозначения смыслов формирования новой постперестроечной мифологии. Зачастую такое инодискурсивное включение вводится в форме языковой игры, построенной на эффекте паронимической или омонимической аттракции [8].
Исходя из выше изложенного, мы подтверждаем наличие в отечественном социологическом дискурсе "активных "советских" вкраплений". В результате образуется некий коллаж образов: риторики советского официального языка, образов "дозволенного свободомыслия" советской эпохи и языковых маркеров "новой ментальности" [9].
На фоне активного внедрения "красочных интеллектуальных ярлыков" как свидетельства постсоветской эйфории в отношении легитимных практик концептуализации социального контроля практически неизменным остается объектно-предметное пространство исследований. Как подтверждение мутации интеллектуальных стратегий в поле современной отечественной социологии выдвигаются достаточно "устоявшиеся" сегменты анализа социального контроля. Прочное место занимает исследование девиантного поведения. Широкое распространение получает деятельность, сформировавшийся еще в советские времена Санкт-Петербургской школы девиантологии во главе с Я.И. Гилинским. Стоит отметить высокую продуктивность в изучении механизмов социального контроля сквозь призму анализа девиаций среди российских социологов, представленных трудами И.Н. Гурвича, Т.В. Шипуновой, И.А. Грошевой, В.В. Гольберта. В границах девиантологических исследований обращает на себя внимание авторская концепция рестриктивного социального контроля российского социолога Ю. Комлева. Не выходя за пределы структурно-функционального анализа (как устойчивой методологической платформы, занимающей доминирующее положение в постсоветском социологическом дискурсе), социальный контроль он рассматривает как "механизм сдерживания", существующий на трех уровнях: институциональном, групповом и личностном [10].
Трансформация дискурсивных практик концептуального освоение теории социального контроля в постсоветском социологическом дискурсе происходит и сквозь призму анализа социального управления. Так, с позиции того же управленческого подхода (как доминирующего в рамках советской социологии) социальный контроль рассматривается как элемент регуляции трудовых отношений в условиях рыночной экономики (напр. М.В. Веденеева "Труд как объект социального контроля в условиях формирования рыночной экономики" (2000)). Подтверждением реконфигурации исследовательских стратегий в форме смены фокуса социологического анализа социального контроля выступает и перемещение исследовательского интереса к тем явлениям, которые в советском проблемном поле имели статус локальных и альтернативных. Согласно результатам анализа источников, с началом постсоветского периода в центр пространства легитимной концептуализации попали такие проблемы, как исследования роли и функций средств массовой информации, влияния религиозного фактора на осуществления социоконтролирующей деятельности, специфики реализации идеологического компонента социального контроля (напр. А.В. Шкурко "Социальный контроль в информационном обществе" (2004), Н.В. Петрова "Социальный контроль над деструктивной деятельностью новых религиозных организаций" (2006), М.Д. Мищенко "Идеология, социальная мифология та трансформационные процессы в украинском обществе" (2006), Т.А. Хагуров "Дисфункции процессов социализации и социального контроля в условиях экспансии массовой потребительской культуры" (2007), М.В. Солодовников "Цензура как механизм социального контроля: социологический анализ" (2011), В. Войналовия, В. Еленский, М. Кирюшко, Н. Кочан, Н. Рублева "Религиозный фактор в процессах нацие- и государствостроительства: опыт современной Украине" (2012)).
Подытоживая, отметим, что, согласно методологической оптике нашего анализа, социально-конструктивистская природа социологического знания предполагает качественные изменения в содержании концептуализации как результат фундаментальных трансформаций социокультурной среды. Следовательно, фиксируемая институциональная структура постсоветского общества, родовой чертой которой является дупликация институтов, порождает характерные черты постперестроечного социологического дискурса, а именно сосуществование "наработанных" типизированных и рутинизированных способов организации научного производства в рамках советской социокультурной матрицы и демонстративный отказ от "моностилизма" в пользу идеологического плюрализма. Исходя из этого, главным ресурсом теоретического осмысления феномена социального контроля в отечественной социологии становится смена фокуса социологического анализа социальной реальности в плоскость исследования эпифеноменов постсоветского социума. В итоге, с одной стороны, на уровне топики и риторики социологического анализа артикулируются ранее обозначенные аспекты исследования социального контроля - как инструмента социального управления; как средства преодоления девиантных форм поведения; как элемента общественного мнения; ценностно-нормативной составляющей социального контроля. С другой стороны, в дискурсивном пространстве отечественной социологии интенсивно разрабатываются вопросы функционирования системы социального контроля в контексте локальных и глобальных трансформационных процессов. В рамках "инновационного" сегмента исследования затрагиваются проблемы демократизации, построения гражданского общества, маргинализации личности.