Материал: Шестов. Лекции по истории греческой философии

шим о «вечном бодрствовании» божественного ума (Metaph. XII. 7, 1072Ы7). Для философии путь пробуждения проходит в уме, для Шестова же смысл Сократовых и Плотиновых речей о про­ буждении неприметно сливается со смыслом другого излюблен­ ного им изречения, со словами Паскаля: «Иисус пребывает в аго­ нии до скончания мира, нельзя спать в это время»*.

2. Философия для Сократа начинается пробуждением от мнимого знания, от само-собой-разумеющегося — в тревожное бытие в незнаемом, где и думать, и говорить, и существовать надо учиться будто с самого начала. Но это «с самого начала» и есть на­ чало философского разума, испытующего возможность мыслить изначально, т.е. на границе с не-пониманием, не-знанием, не-разу- мием, и быть изначально, т. е. на границе с небытием.

Шестов, конечно, подчеркивает, что греческие мыслители считали началом философии удивление. Философия и в самом деле есть искусство радикального изначального удивления, лучше даже сказать из-умления. Изумление предельно, когда ум касается своих пределов, изумляется самому себе и своему миру. Сам ум — со всем своим знанием, со всей логичностью, систематичностью, строгостью — превращается философией в орган изумления, в путь «схождения с ума». Философия возвращает ум — и весь про­ думанный им умный мир — к началу, к возможности. Она делает вопрос первичней ответа. Шестов пишет: «Я надеюсь, что уже не­ далеко то время, когда философы добудут себе привилегию откро­ венно признаваться, что их дело вовсе не в разрешении проблем, а в искусстве изображать жизнь как можно менее естественной и как можно более таинственной и проблематической»**. Но следу­ ет заметить, что именно радикализм философского озадачивания, именно это «как можно менее» и «как можно более» предполагает

ствительности, нужно сперва пробудиться, нужно, чтоб с человеком про­ изошло что-то, что совершенно non sequitur ex natura sua [не следует из его природы. — лат.], и потому явно невозможное* (Шестов Л. Соч. Т. 2. С. 391). Между тем известно, что у Плотина путь души к пробуждению идет через сосредоточение ее в ум и что только умная душа, только сам ум спосо­ бен к тому превосхождению ума, в котором Шестов видит великую заслугу Плотина, порвавшего-де с эллинским «логосом».

•См.: Шестов Л. Соч. Т. 2. С. 278, 336.

·· Там же. С. 210.

15

своего рода исчерпание естественного и само собой понятного, т. е. опять-таки достижение пределов естественного ума и умного мира.

3. Что более противоположно первоначалам философии Шестова, чем первоначала разума, чем вечные, самоочевидные истины, на которых базируется его логическая необходимость и над которыми и Бог не властен? Задачу настоящей философии Шестов видит в преодолении очевидностей. Не перечислишь всех вариаций его критики этих «вечных истин». В самом деле, философия на протяжении всей своей истории определяла себя как мышление (даже науку) о первых началах и причинах бытия и мышления. Разве не в отыскании само-бытного, само-обосно- ванного, самоочевидного состоит само дело философии? Но при­ смотримся и к этой философской задаче повнимательней.

Что, собственно, значит здесь это «само»? На чем основано то мышление, которым мы собираемся мыслить о первоначалах, т.е. о тех основах, которыми ведь впервые основывается само ра­ зумное мышление, способное что бы то ни было искать и обосно­ вывать? Как вообще мышление может поставить под вопрос само мышление, саму возможность мыслить? Тем более, как оно может поставить под вопрос само бытие, его возможность? Что значит помыслить первоначало бытия? Обосновать бытие мыш­ лением? Вьыснить его настоящий вид? Ответить на вопрос: как возможно то, что не может не быть?

Но именно так ставится этот вопрос в философии. И мы всегда найдем в философии, отвечающей своей задаче, эту фун­ даментальную двумерность: она мыслит о мысли, обоснованной логически (доказательной), догматически (в теологии, напри­ мер) или эмпирически, но свое собственное мышление, разбира­ ющее саму возможность подобного обоснования, строго отличает от обоснованного знания. Но это ведь и значит, что философия открывает незнание, лежащее в основе всего мира знания, обита­ ет в пространстве внелогического (разумеется, не просто нело­ гичного), простирающемся по ту сторону всего фактически или даже само-очевидного.

16

Так Платон останавливается в «Теэтете» перед той апорией, что первоначала (элементы) «логоса», которым держится знание, определенное как «правильное мнение с "логосом"», сами не мо­ гут быть таким знанием, ибо по определению суть «алогон» (Plat. Theaet. 203а-205е). В «Государстве» он, соответственно, строго отделяет диалектический «нус-ум» философии от дианоэтических «эпистем», причем сам этот «алогичный» нус, устрем­ ленный к тому же по ту сторону самого себя, и есть то «негипоте­ тическое» первоначало, которое призвано обосновать «гипотети­ ческие» начала логически рассуждающих «наук». Так Аристотель — в логическом сочинении, с логической строго­ стью — показывает, что «начала доказательства», без которых ни­ какая логика «не производит знания» и которые поэтому дол­ жны быть более истинными, более необходимыми, чем всякая знаемая на их основании истина, сами недоказуемы (Arist. Anal. Post. I. 2-3). Философия поэтому не может быть ни главной нау­ кой, ни наукой вообще (Ibid. 76а16-22). А значит, ум, который и занимается началами наук (Ibid. 100а6-26), сам как будто ни на чем не основан, ни на чем не держится.

Шестов редко принимает всерьез двумерность философ­ ского мышления, о которой говорит философская традиция, и греческая философия в первую очередь. Он считает, что для Аристотеля, скажем, как для Спинозы, Гегеля и Гуссерля, вооб­ ще нет никакой разницы между философией и наукой*. А если так, то для второго — и теперь единственного — измерения мышления остается только sola fides, solus absurdus.

4. Разумные истины необходимы и принудительны. Поче­ му? «Ведь если уже о чем спрашивать, — восклицает Шестов, — то именно о том, откуда пошла эта принудительность»**. Одна­ ко о чем ином спрашивает философия, когда она спрашивает о первых началах? Вопрос о началах, когда он радикальный, т.е. философский, обращен к тому началу, где еще нет никаких на­ чал, ни самоочевидных, ни проблематичных. Где неизвестно, как возможна очевидность и как ставятся проблемы. Философия

• См.: Шестов Л. Соч. Т. 1. С. 22.

**Там же. С. 616.

17

подводит мысль к некоему ничто мысли и бытия, где еще нет того, что еще только может быть. Философия имеет дело не с вечными истинами, а с тем, как они возможны, — с допущениями

вечного бытия. Шестов и сам порою близко подходит к такому пониманию «второго измерения мышления»*, но вся эта напря­ женная парадоксальность философского мышления немедленно утрачивается, когда распадается на два вполне однозначных по­ люса — разума и веры.

В заключение необходимо упомянуть еще одного героя философской трагедии Л. Шестова. Речь идет о Плотине. Пуб­ ликуемая рукопись обрывается на Эпикуре, но главу о Плотине нетрудно реконструировать. Этот мыслитель чрезвычайно зна­ чим для Шестова. С 1920-х годов тема Плотина становится од­ ной из главных в его творчестве. В 1926 году он публикует в журнале «Версты» (Июль. №1) статью «Неистовые речи: Об экстазах Плотина», над который работал с начала 1924 года**. И в последующие годы Шестов не только в сочинениях, но даже в переписке постоянно возвращается к излюбленным цитатам, изречениям, словам, почерпнутым у Плотина. Подоб­ но Сократу, стоящему у истоков греческой философии, Плотин значим для Шестова прежде всего потому, что он знаменует ее конец, границу, предел. Эти пределы — для Шестова, напом­ ним, пределы философии Разума — отчетливо вырисовываются у Плотина, потому что он их преодолевает, выходит за пределы греческого разума.

В одной статье 1927 года Шестов писал: «Плотин — не толь­ ко хронологически последний великий представитель древней философии: в Плотине древняя философия получает свое завергиение»***. «Плотин, — продолжает Шестов, — унаследовавший и впитавший в себя веру древних, что настоящая жизнь, настоя­ щее благо возможно лишь в атмосфере идеальной, ничем не нару-

Шестов Л. Соч. Т. 1. С. 621.

См.: там же. Т. 2. С. 325-364. В архиве Шестова (в Сорбонне) хранится ру­ копись (№35) статьи «О мистическом опыте Плотина» (закончена в февр. 1926 г.).

Там же. Т. 2. С. 383.

18

шаемой согласованности и гармонии, и по этой вере живший, «вдруг» начинает чувствовать, что он точно задыхается, что даль­ ше так жить нельзя»*. Великое достижение Плотина, по Шестову, — преодоление греческого «логоса», пробуждение от разума. «"Проснувшийся" Плотин свалил разум, о котором и он сам, и все до него думали, что он непреоборим. И именно свалил, т.е. одолел его, перенеся борьбу в какую-то новую плоскость, которая для нас как бы совсем и не существовала»**.

Однако если мы обратимся к цитируемым текстам Плотина, то быстро выясним: почти все, в чем Шестов слышит неистовые речи и видит неслыханные экстазы мыслителя, «взлетающего над знанием и разумом», как правило, прямые или скрытые ци­ таты из Платона. Плотин, полагает Шестов, не побоялся стать «ненавистником разума», взойти «по ту сторону всего, по ту сто­ рону столь чтимого ума», войти в общение с «безвидным» и «не­ изреченным» единым, где всякие «логосы-рассуждения», «эпи- стемы-знания», и даже сам «нус-ум» — только мешают. Но образ этого выхождения «по ту сторону» (έπέκεινα), утверждение «неописуемости», «неизреченности» философского постижения единого или «идеи блага» (идеи идей), вспыхивающей в душе внезапно (έκσαιφνης), как свет, — мы тоже найдем у Платона («Государство» (509b); ближе всего «Письма. VII» (341d)). Что­ бы понять философский а не только мистический смысл плотиновского сошествия с классического эллинского ума, следует, ви­ димо, вдуматься в логику этого сумасшествия. Плотин мог преодолеть, — а не просто свалить — «логос» только потому, что неуклонно, методически, последовательно шел путем, проложен­ ным Платоном и Аристотелем, т. е. путем этого самого ума — к его началам.

A.B. Ахутин

Шестов Л. Соч. Т. 2. С. 390. Там же. С. 394.