Статья: Роль женского образа в поисках положительного героя: гендерный аспект повести В.А. Слепцова Трудное время

И наконец набралась же ума!

Что ни спроси, растолкует, научит,

С ней говорить никогда не наскучит;

А доброта. Я такой доброты Век не видал, не увидишь и ты! Бедные все ей приятели-други:

Кормит, ласкает и лечит недуги [5, с. 22].

Теорией малых дел, пожалуй, руководствовалась и Марья Николаевна, стремившаяся оказывать помощь крестьянам, которые приходили к ней в случае болезней и семейных конфликтов. Однако Марье Николаевне, как и Саше, этого было мало. Они стремились к чему-то большому, к тому, что поможет отойти от "малых дел" и приведет к глобальным преобразованиям. В обоих случаях мужские персонажи не способны удовлетворить потребности героинь, которые оказываются сильнее своих "просветителей", более целеустремленными и активными. Опираясь на тургеневскую концепцию, можно сказать, что в них больше донкихотства, тогда как герои-мужчины ближе к Гамлетам. Финалы обоих произведений, лишенные однозначных решений, свидетельствуют о некотором сходстве в решении одной проблемы двумя авторами.

Связь строчек из стихотворения Некрасова "Рыцарь на час" и названия повести Слепцова ("Захватило вас трудное время / Неготовыми к трудной борьбе". Курсив наш - А. С., Е. Я.) было замечено и взято Чуковским в качестве эпиграфа к статье "Тайнопись "Трудного времени"". Однако Чуковскому в силу его гипотезы о необходимости расшифровки эзопова языка и тайнописи Слепцова пришлось доказывать, что некоторая неготовность Рязанова как представителя революционных демократов-шестидесятников к борьбе не означала обреченности борьбы, как это увиделось многим читателям и критикам. Чуковский видит временный отход героя от активных действий как мнимый и вызванный конспирацией, это не свидетельство его поражения, но наоборот, при этом Чуковский идет даже дальше, пытаясь доказать наличие черт самого Чернышевского в качестве одного из прототипов Рязанова [13, с. 233].

По мнению Чуковского, Рязанов продолжает борьбу, и свидетельством этого является как отъезд в столицу Марьи Николаевны, так и отъезд в финале повести с самим Рязановым дьячкова сына, который, подобно героине, бросает вызов пошлой и несправедливой российской действительности. "Пусть на первом этапе борьбы люди революционного лагеря оказались неготовыми к ней, это вовсе не значит, что они не одержат победу в одном из дальнейших боев. Для этих-то дальнейших боев и вербует Рязанов новых рекрутов в революционную армию - Марью Николаевну Щетинину и безымянного дьячкова сына, которого увозит с собою", - таково мнение Чуковского [13, с. 230].

Тем не менее, нам кажется, что если даже принять гипотезу Чуковского о Рязанове как продолжающем борьбу в подполье (в отличие от своего создателя Слепцова, который в полном смысле революционером никогда и не был, а был именно просветителем на почве социальной эволюции), нет никаких свидетельств о прямой ли, косвенной ли "вербовке" Щетининой в лагерь революционеров. Более того, претензии самой Щетининой, высказываемые мужу, не дают нам основания полагать, что она стремится к революционной борьбе. Ее действительно раздражает демонстрируемое крестьянами полное непонимание тех мер, которые они с мужем предлагают для некоторого облегчения жизни народа, но она скорее знает, чего она не хочет, чем стремится к овладению методами радикального переустройства общества, предлагаемым революционерами. Охлаждение к мужу также подталкивает к отъезду. "Я Вам теперь скажу, - пишет она к мужу, - что я Вас не люблю, да и не только Вас, но и вообще все, что здесь делается, все эти люди..." [8, с. 138], намеренно выделяя на письме слова "вас не люблю". Налицо кризис семейных отношений и разочарование в безрезультатной в общественно-полезном смысле деятельности мужа и его окружения, однако в свое время, выходя за Щетинина и стремясь к какому-то "делу", едва ли Марья Николаевна вполне отдавала себе отчет в том, что под делом имеется в виду социальная революция. В ее обращенном к мужу монологе это звучит так: "Ты мне сказал: мы будем вместе работать, мы будем делать великое дело, которое, может быть, погубит нас, и не только нас, но и всех наших; но я не боюсь этого Если вы чувствуете в себе силы, пойдемте вместе. Я и пошла. Конечно, я тогда еще была глупа, я не совсем понимала, что ты там мне рассказывал" [8, с. 49].

Отсюда легко допустить, что уходя наконец в новую жизнь, Щетинина не собирается метать бомбы во власть предержащих и писать возбуждающие к крестьянскому бунту воззвания. Сам Слепцов, находясь в редакции "Современника", условно говоря, между Чернышевским и Некрасовым, безусловно, был ближе к Некрасову, не разделяя радикализма Чернышевского. В работе "История Слепцовской коммуны", написанной, как и цитированная выше статья Чуковского, в начале 1930-х годов, ощущается характерный для советского литературоведения этого периода пафос революционного переустройства мира, который заставил исследователя всячески усиливать якобы имевший место революционный радикализм Слепцова. Тем не менее, очевидно, что целый ряд свидетельств современников Слепцова, относившихся к его деятельности вполне объективно и с симпатией (А.Я. Панаева, В.П. Буренин), не давали повода считать его сторонником насильственных методов в противовес эволюционному пути прогресса в судьбе России. Встав на путь поисков эзопова языка в публицистике Слепцова и в повести "Трудное время", Корней Иванович Чуковский заходил слишком далеко в радикализации идей Слепцова, когда писал, что "Слепцов был принципиальным сторонником "насильственного переворота", революционной перестройки ненавистного строя, что и доказал всей своей боевой публицистикой в том же 1863 году" [12, с. 258]. Подобная позиция может быть оправдана желанием открыть творчество Слепцова для советского читателя, а это требовало "революционизировать" его взгляды и деятельность в глазах тех, от кого зависело возвращение имени Слепцова в разряд приемлемых для советской власти писателей XIX века.

В связи с осмыслением концепта "дело" в контексте демократического движения 1860-х годов хотелось бы сделать важное уточнение: представление об "общем деле" (Чуковский также употребляет это словосочетание в работе "История Слепцовской коммуны") не сводилось у участников этого движения исключительно к подготовке насильственных методов свержения существующего строя.

И вот на склоне лет сам Корней Иванович записывает в дневнике 22 октября 1967 года. "Замучен корректурами пятого тома своих сочинений - где особенно омерзительны мне статьи о Слепцове. При чем я исхожу в этих статьях из мне опостылевшей формулировки, что революция это хорошо, а мирный прогресс - плохо..." [10, с. 448].

Поэтому нам видится неверным в образе героини повести Слепцова принимать твердость ее характера в поисках пути общественного служения за стремление к революционным мерам социального переустройства.

На наш взгляд, неверно, как иногда делают, напрямую ассоциировать Рязанова с самим Слепцовым, который (дескать) разочаровался во всем после ареста в 1866 года. Согласимся с близко знавшей Слепцова известной мемуаристкой Е.Н. Водовозовой, которая пишет по этому поводу: "Рязанов относился с большою сдержанностью, а то и с сарказмом к тем, кто обращается к нему за советом или разрешением недоразумений [и в этом, кстати, его отличие от Базарова. - А. С., Е. Я.]. Слепцов же на всякий призыв о помощи, материальной или духовной, отзывался всем сердцем" [2, с. 438]. Важно и другое замечание Водовозовой в связи с мнениями о разочаровании Слепцова в общественной деятельности после неудачи с коммуной и ареста. "Несмотря на свою сдержанность и внешнюю холодность, Слепцов был человеком с чутким сердцем и великодушным характером, с мятежною душою, вечно ищущей, с живою общественною жилкою. Его предприятия с общественною целью далеко не всегда удавались, но он не терял мужества, не унывал и немедленно принимался за выполнение новых планов < . .> Среди разнообразных идей, волновавших тогдашнее общество, разрешение женского вопроса казалось ему наиболее необходимым и не терпящим отлагательства, так как, по его словам, прекрасная половина рода человеческого бы ла в то же время наиболее слабою и угнетенною" [2, с. 434, 436].

Говоря об эмансипации женщин, нельзя не отметить важного момента: Слепцов, хотя и создал ряд симпатичных образов женщин из народа, в то же время, прекрасно понимал, что освобождение женщины возможно в России только через просвещение. Веками воспитанная в патриархальной культуре со своим страхом мужика и одновременно со страхом остаться без мужика, русская женщина из необразованных сословий порой проявляет черты, не позволяющие идеализировать ее. В июне 1863 года, прямо накануне создания "Знаменской коммуны", Слепцов описывает в дневнике следующее случившее с ним происшествие: ".часу в двенадцатом ночи шел я по Вознесенскому проспекту, вдруг слышу страшный крик; я побежал и вижу, на тротуаре стоит женщина, прижавшись спиною к стене. Перед нею стоит мужчина и бьет ее по лицу: она только покачивается из стороны в сторону. Я схватил его за шиворот и закричал: Эй! городовой, возьми его! Женщина еще пуще стала кричать: Батюшки! не берите его! - Да ведь он бил тебя! - Нет, не бил. Я с ним шла, а вот этот (т. е. я-то) пристал и зачал его бить, весь сюртук ему изорвал. Тут уж пошла такая ерунда, что я насилу мог выпутаться. - Что ты за человек? Зачем ты вступался? Тебе какое дело?.. кричали на меня со всех сторон. - За эдакую шкуру вступаться? Не стыдно это вам? - усовещивал меня городовой" [7, с. 337].

Поэтому Слепцов предстает не просто литератором, радеющем о правах женщин, но активным деятелем практического движения, целью которого было по существу духовное преображение русской женщины через образование и общественно полезный труд.

Мы готовы вновь солидаризоваться с В.К. Блум- фильдом, который - один из немногих исследователей творчества Слепцова - не позволив в прочтении повести мужским образам затмить образ Марьи Щетининой, заключает: "М. Shchetinina, perfectly rendered in her naively idealistic striving for the nastojascee delo, will remain perhaps the best sympathetic portrait of women's emancipation in Russian literature" [14, p. 386].

Литература

1. Брумфельд У.К. Базаров и Рязанов: романтический архетип в русской литературе // Знание. Понимание. Умение. 2015. № 3. С. 286-298.

2. Водовозова Е.Н. Василий Алексеевич Слепцов // Водовозова Е.Н. На заре жизни: в 2 т. Т. 2 / вступ ст., подг. текста. и комм. Э.С. Виленской М.: Худож. лит-ра, 1987 С. 433-446.

3. Горький А.М. Пришвину. Серед. апреля 1927 г. Сорренто // Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М.: АН СССР, 1963. С. 344-345.

4. Козлов А.Е. Нарративная организация романа В.А. Слепцова "Трудное время": проблемы "тайнописи" // Вестник Томского государственного университета. Филология. 2016. № 4 (42). С. 124-138.

5. Некрасов Н.А. Саша // Некрасов Н.А. Полн. собр. соч. и писем: в 15 т. Т. 4. Поэмы. С. 107.

6. Панаева А.Я. Воспоминания / предисл и комм. К.И. Чуковского. М.: Захаров, 2002. 448 с.

7. Слепцов В.А. Отрывок из дневника // Литературное наследство. Т. 71. Василий Слепцов. Неизвестные страницы. М.: АН СССР, 1963. С. 333-338.

8. Слепцов В.А. Трудное время // Слепцов В.А. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1957. С. 3-162.

9. Чернышевский Н.Г. Русский человек на rendez vous // Чернышевский Н.Г. Полн. собр. соч.: в 16 т. М: ГИХЛ, 1947. Т. 5. С. 156-174.

10. Чуковский К.И. Дневник 1967 г. // Чуковский К.И. Собр. соч.: в 15 т. Т. 13. Дневник (1936-1969) / коммент. Е. Чуковской. М.: Агентство ФТМ, 2017. С. 434-453.

11. Чуковский К.И. Жизнь и творчество Василия Слепцова // Чуковский К.И. Собр. соч.: в 15 т. Т. 9. Люди и книги / комм. Б. Мельгунова и Е. Ивановой. М.: Агентство ФТМ, 2017. С. 165-202.

12. Чуковский К.И. История слепцовской коммуны // Чуковский К.И. Собр. соч.: в 15 т. Т. 9. Люди и книги / комм. Б. Мельгунова и Е. Ивановой. М.: Агентство ФТМ, 2017. С. 240-268.

13. Чуковский К.И. Тайнопись "Трудного времени" // Чуковский К.И. Собр. соч.: в 15 т. Т. 9. Люди и книги / комм. Б. Мельгунова и Е. Ивановой. М.: Агентство ФТМ, 2017. С. 203-239.

14. Brumfield W. C. Sleptsov Redivivus // Знание. Понимание. Умение. 2014. № 2. С. 357-389 (на англ. яз.).