Статья: Роль женского образа в поисках положительного героя: гендерный аспект повести В.А. Слепцова Трудное время

Роль женского образа в поисках положительного героя: гендерный аспект повести В.А. Слепцова "Трудное время"

Святославский А.В.,

Яцкив Е.А.

Святославский Алексей Владимирович - доктор культурологии, профессор кафедры русской классической литературы, Московский педагогический государственный университет, руководитель Центра русского языка и культуры им. А.Ф. Лосева

Яцкив Екатерина Олеговна - магистр филологии, специалист Центра русского языка и культуры им. А.Ф. Лосева, Институт филологии Московского педагогического государственного университета

Аннотация

В статье раскрыта роль женского образа в повести Василия Слепцова "Трудное время". В противовес традиционному обращению к образам героев-мужчин как приоритету при анализе повести, имеющему место в литературоведении последних полутора веков, сделана попытка показать, что центральный женский образ Марьи Щетининой неслучайно вписан Слепцовым в галерею прекрасных русских женщин, последовательно создаваемую его другом Н.А. Некрасовым. В соответствии с выдвинутой гипотезой авторы стремятся доказать, что в повести фактически только Марья является полноценным положительным героем, что оттеняется образами обоих мужчин, с которыми свела судьба героиню. Авторы привлекают биографический метод для осмысления гендерных аспектов повести в связи с немалой ролью, которую играл Слепцов в процессе женской эмансипации. В статье содержится анализ работ К.И. Чуковского, написанных в 1930-е гг. о Слепцове и его повести, включая анализ причин, заставивших самого Чуковского со временем радикально изменить взгляд на Слепцова как последовательного сторонника революционных идей. Находясь в "Современнике", условно говоря, между Некрасовым и Н.Г. Чернышевским, Слепцов был идейно ближе Некрасову, считают авторы статьи. образ женский повесть

Ключевые слова: В.А. Слепцов, "Трудное время", эмансипация, женский образ в литературе, коммуна, Н.А. Некрасов, гендер.

A.V. Svyatoslavsky, E. O. Yatskiv

The role of the female image in the search for a positive hero: the gender aspect of the story by V. Sleptsov "Hard Time"

The article reveals the role of the female image in Vasily Sleptsov's story "Hard Time". In contrast to the traditional appeal to the images of male heroes as a priority in the analysis of the story that has taken place in literary criticism of the last century, an attempt is made to show that the central female image of Marya Shchetinina was not accidentally inscribed by Sleptsov in the gallery of beautiful Russian women, consistently created by his friend N. Nekrasov. In accordance with the hypothesis put forward, the authors seek to prove that in the story, in fact, only Marya is a full-fledged positive hero, which is set off by the images of both men with whom fate brought her. The authors use the biographical method to comprehend the gender aspects of the story, in connection with the significant role played by Sleptsov in the cause of women's emancipation. The article contains an analysis of the works of K. Chukovsky, written in the 1930s about Sleptsov and his story, including an analysis of the reasons that forced Chukovsky himself over time to radically change his view of Sleptsov as a consistent supporter of revolutionary ideas. Being in Sovremennik, relatively speaking, between Nekrasov and N. Chernyshevsky, Sleptsov was ideologically closer to Nekrasov, the authors of the article believe.

Keywords: Vasily Sleptsov, Nicolay Nekrasov, gender problems, women's emancipation.

Долгое время в отечественном литературоведении творчество Василия Алексеевича Слепцова рассматривалось в контексте проблемы судеб крестьянства, и оно легко вплеталось в общую канву более или менее беллетризованных этнографических очерков, определивших целый пласт народнической или демократической, иначе разночинской, литературы 1860-80-х годов, куда вошли имена Глеба и Николая Успенских, Федора Решетникова, Александра Левитова, Николая Златовратского и других.

Однако Слепцов оказался не "одним из", а достаточно яркой индивидуальностью среди народников и демократов-шестидесятников не только в силу своего совсем не разночинского, а дворянского происхождения, но в силу своего немалого вклада в зарождение феминистического движения в России, в освобождение женщины из того неестественного положения, в котором ее держала традиционная гендерная культура той эпохи. Значение Знаменской коммуны, созданной Слепцовым в рамках содействия процессу раскрепощения и просвещения женщины, на наш взгляд, представляет собою подготовленное ходом истории явление, ведь подобные самоорганизующиеся коммуны создаются как новые формы общежития и в России, в Европе и в Америке. С другой стороны, на наш взгляд, значение Знаменской коммуны явно недооценено, ибо в оценке ее до сих пор доминирует акцент именно на неудаче Слепцова, осуждаемой или как афёра, или как неудачный эксперимент с апробацией литературной утопии Чернышевского, или как пагубный вызов традиционной христианской гендерной этике (идея т. н. "свободной любви", за что коммуна и подверглась гонению). Однако совершенно очевидно, что Знаменская коммуна была в реальности не местом ночных оргий и не прибежищем нигилистов, желающих разрушить все и вся, а попыткой построения новых принципов общежития в условиях того неблагополучия в русском обществе, о котором так охотно свидетельствуют вся русская классика 2-й пол. XIX века.

Близко знавшая Слепцова А.Я. Панаева категорически протестует против имевших место грубых и недостойных интерпретаций общественной деятельности Слепцова, нашедших отражение, в т. ч. в романе Вс. Крестовского "Панургово стадо" и повести Н. Лескова "Загадочный человек".

Панаева отмечает оптимизм и мужество Слепцова, проявлявшееся даже тогда, когда он вернулся в Петербург в 1876 году тяжело больным и оказался совершенно одиноким, потому что оставшиеся в столице бывшие сподвижники отвернулись от него. Панаева вспоминала: они "до смешного боялись встречаться со Слепцовым, с которым несколько лет тому назад пропагандировали женский вопрос. Они воображали, что знакомство с бывшим организатором коммуны может скомпрометировать их чиновную карьеру" [6, с. 383].

В том же 1863 году, когда формируется коммуна, он устраивает научно-популярный лекторий для женщин, пытается содействовать трудоустройству одиноких женщин, открыв переплетную мастерскую и бюро по переписыванию и переводу рукописей.

К.И. Чуковский в работе "Тайнопись "Трудного времени"" сделал подробный разбор критических статей о повести Слепцова по состоянию на начало XX века, свидетельствуя, что критиков при всем разнообразии их взглядов занимала проблема интерпретации двух мужских образов повести - Рязанова и Щетинина, что вполне закономерно. Чуковский выявил богатый спектр этих интерпретаций, когда герои воспринимались критикой не только по-разному, что естественно, но образы их подчас трактовались с точностью до наоборот. В зависимости от идеологических убеждений, положительными героями оказывались то один, то другой, многими повесть воспринималась как свидетельство глубокого пессимизма автора в отношении перспектив улучшения жизни в пореформенной России.

Последняя точка зрения нашла выражение и в наше время, в частности, в работе А.Е. Козлова. "Очевидно, - пишет исследователь, - что произведение может быть рассмотрено как деривация полемического романа, романа о новых людях, типологически связанного с прозой Чернышевского, и как вторичный текст, связанный с репрезентацией героя базаровского типа, содержащий "завязь" неждановского типа. Однако представленный выше анализ нарративных и миротворческих стратегий Слепцова открывает иную возможность интерпретации произведения. В этом ракурсе "Трудное время" становится романом разочарования, выходя за пределы социального и затрагивая онтологическое" [4, с. 135]. Далее автор заключает: "В семиотическом плане это произведение может быть названо "реквиемом" по новому человеку, который, как бы парадоксально это ни было, прозвучал из демократического лагеря" [4, с. 136].

На наш взгляд, все выглядело бы именно так, если бы не образ Марьи Николаевны Щетининой в повести Слепцов называл "Трудное время" романом, чему следуют и некоторые критики. Мы придерживаемся точки зрения К.И. Чуковского на жанр данного произведения как повесть.. Образу Марьи уделено литературоведами совсем немного внимания на фоне спора о достоинствах и недостатках мужских характеров. А ведь именно благодаря ему повесть получает в итоге достаточно светлое звучание, пополняя собою произведения русской классики, в которых показано превосходство женщины и в общем жизнеутверждающем плане, и в плане утверждения женственности как компенсации всего плохого, что связано с мужским гендером. "Мужик изработался", - скажет впоследствии М. Горький [3, с. 345]. По аналогии с многажды цитированной в советское время мыслью В.И. Ленина о том, что дело революционных демократов, захлебнувшись само по себе, тем не менее, не пропало даром в отношении революционной истории России, можно и в отношении эмансипации женщины, понимаемой в самом высоком смысле, заключить, что деятельность женщин типа Марии Щетининой - принесла в итоге немалые плоды. Пройдет без малого десятилетие после описанных в повести событий, и профессору В.И. Герье удастся сломить сопротивление консерваторов и открыть путь к женскому высшему образованию созданием Московских Высших женских курсов (1872). Скоро в России появятся первые женщины-учителя, женщины-врачи. Женщины сыграют свою роль уже не только в рамках умягчения нравов семейных, XX век заставит почувствовать положительную роль женщины в большом социальном масштабе.

То, что Щетинина уходит в финале повести как бы в никуда, не продемонстрировав читателю хоть какой-то реальной общественно полезной деятельности, вроде Лидии из чеховского "Дома с мезонином", нисколько не смущает, потому что на дворе еще начало 1860-х. Это во-первых, а во-вторых, Слепцову (при некоторых слабостях его повести в художественном отношении), делает честь именно то, что он вопреки расхожему мнению об абсолютном влиянии на его вещь романа "Что делать?", создал художественное произведение, а не скрытый под маской беллетристики политический манифест, герои которого страдают определенной схематичностью, идеологической детерминированностью, как это вышло у Н. Г Чернышевского. Мы согласны с У К. Брумфильдом, который пишет: "Представив некую разновидность радикальной идеологии, характерной для 60-х годов XIX века, и при этом, не пытаясь идеализировать поборников этих взглядов, Слепцов счастливо избежал того, что не удалось Н.Г. Чернышевскому, - его герои не превратились в ходульных апологетов упрощенческой и утопичной теории" [1, с. 294].

В лице Щетининой Слепцов показывает прекрасный душевный порыв русской женщины той эпохи, и важнейшим аргументом в пользу нашей точки зрения является то, что она, во-первых, волею автора не уходит с Рязановым, и, во-вторых (это критически важно для понимания замысла Слепцова) - она-такиуходит искать себя в жизни, несмотря отказ Рязанова соединить свою судьбу с нею. То есть сексуальность, чисто женское влечение к мужчине, пришедшему из иного мира и выгодно контрастирующего поначалу с ее мужем, - не является определяющим. Рязанов становится лишь уготованным судьбою пусковым рычагом, который запускает движение, уже созревшее в ее душе. Сам Рязанов в финале повести прямо открывает глаза Щетинину на неизбежность того что произошло и ничтожность своей роли на фоне главного: "В том-то и штука. Тут сила, брат, не во мне. Не со мной, так с другим, не с другим, так с бабой с какой-нибудь поговорила бы по душе, все то же бы вышло. Не теперь, так через год, а уехала бы все равно. Вот разве совсем запретить разговаривать... Да впрочем, и то надо принять в расчет, что книжки такие есть. И без разговору всю эту штуку поймет. Ничего не поделаешь <...> Основание тут, брат, жизнь. Жить хочет женщина; а мы с тобой так только, в качестве благородных свидетелей, участвуем в этом деле" [8, с. 156].

Весьма ценно последнее замечание в контексте проблематики нашей статьи. Действительно, для нас образ Щетининой важен именно потому, что он вполне правдоподобно отражает путь лучших русских женщин к обретению полноценной в социальном аспекте жизни.

Марья Николаевна оказывается не из тех героинь, которые, подобно Елене Стаховой у Тургенева или растворившей себя в муже чеховской Душечке (высоко оцененной Л.Н. Толстым), проявляют себя исключительно через мужчину. Финал повести Слепцова убеждает в обратном: Щетинина демонстрирует возможности самодостаточной конструктивно-ориентированной женской судьбы, ломающей доминирующий в русской культуре XIX века стереотип женщины как придатка мужчины. В данном контексте, на наш взгляд, уместно упомянуть критически осмысленную Чернышевским в одноименной статье ситуацию "русского человека на rendez-vous" [9], в которой героиня, будучи более смелой и решительной, чем мужской персонаж, оказывается достаточно сильной для того, чтобы совершить первый шаг и разрешить конфликтную ситуацию. Женщина перестает быть зависимой от мужских поступков, решает свою судьбу самостоятельно, что, безусловно, поражает общественность, придерживающуюся патриархальных взглядов на гендерную культуру.

В связи с проблематикой настоящей статьи хотелось бы еще раз отметить среди вдохновителей повести Слепцова, помимо Чернышевского с романом "Что делать?", Николая Алексеевича Некрасова, сотрудничество с которым в "Современнике" видится неслучайным в силу органической приверженности Некрасова к гендерной проблематике, связанной с судьбою русской женщины. Так, к примеру, проблема судьбы русской женщины поднимается в поэме Некрасова "Саша" (1855), главная героиня которой во многом напоминает читателю Марью Николаевну. Саша, "естественный человек", воспитывается на лоне природы, в окружении густых лесов, колосящихся полей и простых, добрых людей:

Дико росла, как цветок полевой,

Смуглая Саша в деревне степной.

Саша не знает сомненья тревог.

Вот по распаханной, черной поляне, Землю взрывая, бредут поселяне - Саша в них видит довольных судьбой Мирных хранителей жизни простой.

[5, с. 12-13]

Отсутствие систематического светского образования способствовало сохранению ясности сердца и ума, ставших благодатной почвой для посева в них идей Льва Алексеича Агарина, барина нового образца, который "ласков с прислугой, как будто не барин". Подобно Рязанову, делившемуся своими мыслями о путях дальнейшего общественного развития, в том числе с Марьей Николаевной, Агарин много говорит с Сашей, обучает её французскому языку, читает с ней книги. Саша, очарованная новым миром, открытым ей соседом, отправившимся на "дело" (автор не уточняет, на какое дело; о деле Рязанова мы тоже ничего толком не знаем), продолжает заниматься самообразованием. Она прозревает, начиная замечать нелицеприятные стороны жизни простого человека, и стремится помочь ему: