Как доказывает наш опыт изучения этого стихотворения в общеобразовательной школе, знакомство с письмами Пушкина не может повредить изучению стихотворения. Но при одном условии: знакомство это должно быть предельно тактичным, деликатным, учителю при обращении к письмам поэта следует соблюдать педагогический и просто человеческий такт. Тогда приведённые выше строки из писем "сработают" очень даже эффективно: учителю удастся доказать школьникам, что творчество - это всегда особого рода преображение не только действительности, но и души творца... Нужно также стремиться вывести их и на понимание того, что подлинное чувство представляет собой всё то лучшее, что хранится в душе человека, всё сокровенное в ней. И хотя это сокровенное не всегда удаётся сберечь в реальной жизни, именно оно сообщает жизненную силу, если угодно - бессмертие - самому творчеству.
Конечно, помимо педагогического такта учителя, большое значение имеет правильно найденное для этого материала место в уроке, то есть тот момент, когда учитель непосредственно знакомит девятиклассников с письмами. Здесь может быть либо "опережающее" филологический анализ знакомство при проблемном вопросе: "Как вы полагаете, может ли человек, пишущий такие письма, по-настоящему глубоко любить женщину?"; либо "закрывающее" филологический анализ стихотворение знакомство, и в этом случае следует предложить учащимся такой проблемный вопрос: "Как вы считаете, где - в стихотворении или в письмах - перед нами предстаёт "подлинный" в своём отношении к женщине и любви Пушкин?".
Такое "обрамление" собственно филологического исследования текста обязательно будет соотнесено в эстетическом сознании девятиклассников с нравственно-эстетической позицией писателя, что в конечном итоге должно обеспечить более высокий уровень усвоения материала.
Традиционно, как отмечалось, филологический анализ предусматривает работу по осмыслению названия произведения, которое воспринимается как особым образом "закодированное" содержание, как концентрированное выражение авторской позиции и нравственного пафоса. Однако рассматриваемое стихотворение названия не имеет, и в этой связи уместен вопрос к учащимся: "Как вы считаете, почему автор никак не озаглавил это стихотворение?".
Вероятно, могло бы активизировать познавательную деятельность учащихся предложение "придумать" название для стихотворения, но в этом случае следует ювелирно точно "ввести" в урок этот творческий момент, не допустить "приземлённого" восприятия гениальных поэтических строк. Опыт показывает: эффективным оказывается тактичное убеждение учащихся в том, что данное стихотворение не нуждается в названии, поскольку нравственно-эстетическая позиция автора настолько многогранна, что "сконцентрировать" её в названии просто не представляется возможным...
Да и не нужно это, нет в этом никакой необходимости: ведь стихотворения о любви - это всегда загадка, и "подсказка" в виде названия здесь ни к чему. Уж Пушкин-то, с его "абсолютным поэтическим слухом", знал это совершенно точно!
Однако в восприятии читателя это стихотворение всё-таки имеет своё "название" - это предложение "Я вас любил...". Конечно, называть стихотворения по первой их строчке для поэзии не в новинку, но ведь здесь даже не вся строчка, а только начало её...
Совершенно очевидно также, что для стихотворения Пушкина такое "название" не случайно: "я вас любил..." повторяется в нём трижды, и каждый раз эта, завершённая вроде бы мысль, наполняется новым содержанием. Оттенки значения, нюансы значения и сообщают новое, контекстное восприятие уже известного читателю сообщения - ведь основное значение данной фразы, повествовательного предложения, заключается как раз в сообщении, констатации факта.
Далее нужно рассмотреть само стихотворение, которое, по глубокому замечанию А.Д. Синявского, представляет собой, как это чаще всего и бывает у Пушкина, "строки, действующие в широком контексте и раскинутые, как палатка, с помощью противонаправленных векторов" [1, 392). Эта особенность поэзии Пушкина, собственно говоря, во многом и обусловливает магию пушкинского стиха.
Примечательно, что первая строфа стихотворения фактически представляет собой особого рода "разъяснение" трёх слов, с которых оно начинается. Строфа представляет собой сложную синтаксическую конструкцию, начинающуюся с объяснения того, какое именно чувство по отношению к героине испытывает лирический герой.
Форма прошедшего времени вроде бы должна убедить читателя в том, что любовь для него - это прошлое, вроде бы сейчас он не испытывает этого чувства, но двоеточие, которое следует после слов "Я вас любил" говорит совсем о другом. Если это чувство - любовь - уже стало прошлым, зачем тогда лирический герой так детально разъясняет, что именно в его жизни с этим чувством связано? Почему он как бы торопится уверить собеседницу в том, что его любовь и в самом деле уже в прошлом, что она не имеет отношения к его сегодняшним чувствам, но, выражаясь терминологией Фрейда, постоянно "проговаривается", что это не совсем так? Эти "проговорки" и позволяют читателю понять подлинное, не подвластное времени, отношение лирического героя к женщине, к которой обращён его монолог.
Прежде всего, нельзя не обратить внимание на вводную синтаксическую конструкцию, которая завершает первую строку стихотворения: "Я вас любил: любовь ещё, быть может..." [7, 191]. Семантически она однозначно указывает на сомнение в том, что якобы утверждается, и сомнение это очевидно, оно связано с оценкой лирическим героем собственных чувств. Только сомнение это относится к... любви, которая вроде бы уже в прошлом! И автор находит на первый взгляд тривиальную для эстетики романтизма метафору, с помощью которой пытается убедить читателя, что его чувство - уже в прошлом: "угасла не совсем" [7, 191].
Если само по себе выражение "Угасшая в душе любовь" - выражение достаточно банальное, то в сочетании с "быть может" оно приобретает неожиданный, очень сильный и глубокий смысл. Для читателя очевидно, что с помощью сознательного использования определённого речевого штампа лирический герой старается убедить героиню в том, что его чувство к ней уже прошло, но на самом деле это совсем не так!
Для читателя очевидно, отношения героев стихотворения в прошлом и в настоящем складываются так, что обращение лирического героя к героине вызвано именно глубоким чувством, которое он, несмотря ни на что, продолжает испытывать к ней.
Вместе с тем, можно также предположить, что сейчас у неё своя жизнь, в которой для героя просто нет места, и он прекрасно понимает это, почему и старается придать своему обращению подчёркнуто бесстрастный характер - как бы на правах "человека из прошлого" обращается он к женщине, которую продолжает любить до сих пор...
О том, что это действительно так, и говорит первая строфа стихотворения.
Третья строка стихотворения - это продолжение всё того же "разъяснения", которое начато в первой строке. Здесь лирический герой, говоря о своей, якобы "угасшей", любви, одновременно рассказывает о том, какие отношения связывали его и героиню в прошлом: "Но пусть она вас больше не тревожит..." [7, 191]. "Она" - это любовь...
Одна строка, но как много сказано - этим "больше"! Читателю и догадываться не нужно (всё сказано!) о том, что отношения героев в прошлом были весьма непростыми. Скорее всего, чувство их было не взаимным, а в этом случае между людьми почти всегда возникает определённая неловкость: тот, кого любят глубоко и страстно, способен стать счастливым и сделать счастливым другого человека только в том случае, если его ответное чувство столь же глубоко. Только у героев стихотворения - и здесь почти нет сомнений - всё было по-другому...
Именно поэтому в их отношениях получалось так, что любовь лирического героя не только не делала героиню счастливой, она её, говоря словами героя, "тревожила". Может быть, даже мешала ей в жизни. Так тоже может быть в отношениях между людьми… Поэтому лирический герой, осознавая свою невольную вину перед героиней, и торопится успокоить любимую женщину, сразу же старается объяснить, что нынешнее его обращение к ней не принесёт привычных тревог и печалей.
Четвёртая строка может поразить читателя, если не знать, какими именно были отношения лирических героев: "Я не хочу печалить вас ничем" [7, 191]. Но всё же: строка эта очень точно подтверждает его, читателя, предположения о том, что любовь лирического героя - это любовь безответная! Если выражение чувства любви, её проявление лирическим героем в прошлом были связаны для героини с "печалью", то здесь не нужны и дополнительные "намёки" ("больше" в предшествующей строке), чтобы понять неизбежный трагизм этого чувства. Причём это чувство является трагическим для каждого из героев стихотворения.
Трагическая невозможность сделать счастливой любимую женщину (а ведь счастье - это только взаимная любовь!) определяет мировосприятие лирического героя; трагизм его положения ещё больше усиливается от осознания того, что его чувства приносит несчастье любимой, вносит в её жизнь тревогу и печаль...
Таким образом, первая строфа стихотворения, благодаря "разгадыванию" нами подтекста, представляет собой рассказанную читателю лирическим героем особого рода "историю любви". Подлинной любви, которая в прошлом приносила лирическому герою немало страданий, но от которой он не может и, как это станет понятно из второй строфы, не хочет избавиться. О том, что он не хочет, чтобы это чувство уходило из его жизни, свидетельствует и само обращение к лирической героине, в котором нет и не может быть никакой надежды. Одновременно это обращение всё-таки даёт лирическому герою возможность снова пережить пусть и горькое, но составляющее смысл его жизни чувство неразделённой любви.
Вторая строфа-предложение также начинается с уже известных читателю слов, но, познакомившись с "историей любви", он воспринимает их совсем по-другому. В них нельзя не увидеть безнадежную попытку лирического героя убедить самого себя в том, что любовь для него - это и в самом деле прошлое, что сейчас это чувство не является для него смыслом жизни.
Безнадежность этой попытки, похоже, хорошо понятна самому лирическому герою, поскольку он продолжает говорить о своём чувстве, и острота переживаний убеждает читателя, что его любовь по-прежнему жива...
Во второй строфе усиливается трагизм в изображении чувства лирического героя: "Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим" [7, 191]... То, что человек вынужден молчать о своей любви, очевидно, лишь усиливает его душевные страдания, как бы разжигает огонь, пылающий в его душе.
Как знать, может быть, именно невозможность высказаться, невозможность рассказать о своём чувстве (лирический герой не объясняет, чем именно вызвана его "робость", читатель может только предполагать, что это связано с жизненными обстоятельствами, поведением любимой героем женщины...) и лишают лирического героя надежды на взаимность?
В приведённых выше строчках автор использует очень мало изобразительных средств, эти строчки почти протокольны, внешне они бесстрастны - рассказывает себе человек о своём чувстве, и всё. Нет ни жалоб, ни обвинений, ни стремления сгустить краски, ни желания как бы приукрасить прошлое - просто рассказ о своём чувстве...
Возможно, именно благодаря этой внешней бесстрастности и возникает ощущение подлинного трагизма, читатель испытывает глубокое сочувствие к человеку, прошедшему через такое тяжёлое испытание.
Интересна своеобразная "градация" чувств, описанных в эти строках: сначала любовь характеризуется как "безмолвная", потом - "безнадежная"; на первом месте стоит чувство "робости", за которым следует "ревность". Случайно ли это? Или же таким образом лирический герой как бы косвенно признаёт первичность собственной вины в том, что лирическая героиня не откликнулась на его чувства? Винит в произошедшем в первую очередь самого себя?
Представляется, что это именно так, и таким образом подготавливается появление двух завершающих строк стихотворения.
В этих строках трагизм переживаний лирического героя уступает место подлинному гимну настоящей любви, которая сейчас воспринимается героем как огромная искренность и нежность: "Я вас любил так искренно, так нежно..." [7, 191]. Именно такое понимание чувства любви определяет личностную философию лирического героя, и изменить его отношение к любви не могут ни трагизм прошлого, ни невозможность что-либо изменить в настоящем. Он понимает, что подлинное чувство, даже если оно неразделённое, безответное, является смыслом жизни, собственно, и делает её - ЖИЗНЬЮ. Поэтому в его отношении к любимой женщине в прошлом - и в настоящем - главным является именно это - искренность и нежность, глубина чувства, стремление сделать её счастливой.
В последней строке лирический герой (в очень интересной, близкой к разговорной речи, форме) обращается к Богу - и обращается с просьбой: "Как дай вам бог любимой быть другим" [7, 191]. На первый взгляд, такая просьба может показаться чем-то близким к парадоксу: человек просит, чтобы его любимая женщина была счастлива... с другим человеком! Но так может показаться только на первый взгляд.
Начать нужно с того, что в последней строке стихотворения также присутствует очевидный трагизм судьбы лирического героя. Здесь трагизм определяется признанием своего бессилия сделать счастливым любимого человека, особого рода отказом от таких попыток, можно сказать, признанием своего поражения. Но такое признание в устах лирического героя дорого стоит, потому что в нём проявляется подлинная глубина его чувства. Его любовь не эгоистична, она направлена не на достижение наслаждения любой ценой, не на самого себя, а на того, кого он любит.
Более того, можно сказать, что признание своего поражения становится подлинным признанием в любви, подлинной победой над эгоистичным, ограниченным восприятием лирическим героем чувства любви. Потому что теперь для лирического героя, не сумевшего сделать счастливым любимого человека, его собственное чувство становится своего рода эталоном любви, и он убеждён, что только такого чувства достоин любимый человек, поэтому он желает ему настоящего счастья, которое возможно только тогда, когда кто-то, кто войдёт в жизнь любимого человека, сумеет любить его так же "искренно, так нежно", как и сам лирический герой...