Его окружали эти горы. Так же шумели сады, так же буйствовала река, и орлы так же беззвучно носились в небе. Только следы Устода на тропинках и дорогах уже скрылись в пыли веков. Но их можно оживить в своем воображении и попробовать пройти по ним, бережно снимая покрывало с тез далеких дней, как влажный ветер в полдень тихо снимает сонливость со старого цветка.
Поэт любил цветы. Любил розы. Наверное, тогда было много роз в садах. Да и сейчас их немало. Вон они пылают меж яблонь" [6, 22.].
Если М. Вебер ставит вопрос о доказательстве причинных соотношений между фактами, вычлененными из бесконечности наблюдаемых явлений, то А. Алимжанов превращает это в возможную практику, максимально приближая к нам средние века, при этом не обращаясь напрямую кпричинно-следственнымсведениям. "Конечно, достигается это не посредством простого "наблюдения", - пишет ученый, - во всяком случае, если под этим понимать лишенное всяких предпосылок мысленное "фотографирование" всех происшедших в данном пространственно-временном отрезке физических и психических процессов, даже если бы это было возможно". Непосредственная наглядность исторического факта претерпевает в контексте веберовского рассуждения парадоксальную метаморфозу: она должна быть мысленно представлена иной, чем есть на самом деле. Более того, что есть событие "на самом деле", проясняется только после ухода от фактичности в знание о нем. Следовательно, факт превращается в рассудительную, содержательную действительность.
Чтобы очистить сам факт от оболочки, О. Сулейменов всегда стремится оторваться от "массовой фактичности". Этот отрыв начинается уже при построении им пространства переменных и завершаетя расчетом опорных тенденций и взаимосвязей. В одном из своих изысканий он говорит, что "наша история - в слове, которое может стать археологическим материалом, документальным свидетельством присутствия этноса в глубокой истории. Римский историк Тацит (І в. н.э.) говорит о кочевниках, обитавших в низовьях Дуная и степях Северного Причерноморья. Называет их jazyges. В Большом Латинско-русском словаре это слово переводится - языги. Вернее, перевели не слово, а окончание мн. числа - es. Считаю перевод удачным, потому как возможно и в оригинале значилось это окончание, правильно понятое и переведенное Тацитом на латинский. Если тюркское jazyk-"степь", "равнина" (от jaz - "разглаживай", "разравняй") в славянском получило семантическое развитие - "степняк", тогда множественное число превращало слово в этноним-кличку *jazyk-i> *jazygi-"степнияки" [7, 46-47.]. Здесь, как мне кажется, лингвистические персоналии означают не наблюдаемую величину, а тип социальных явлений. Таким образом, у О. Сулейменова главенствующая абстракция превращает индивидуальное явление - т. н. живую фактичность - в событийную точку. В этом заключается существенное ограничение научного метода, составляющего, как показали неокантианцы, контраст "наглядной представляемости действительности". Начало рационального дистанцирования от "живого"во имя самого живого утверждалось ими не только для отрицания чувственной трактовки истины, либо плоского и поверхностного описания повседневных происшествий, но, прежде, всего во имя познания самого живого.
По утверждению неокантиста Генриха Риккерта, только тот может быть назван культурным человеком, кто в состоянии подавить в себе ритм жизни. Поэтому он и настаивал на высылке реальности за пределы разума, намеренно не замечая жизненных всплесков и старался спастись от него расстоянием. Согласно его теории, лишь понятие "ценности" дает возможность отличить культурные процессы от явлений природы. Понятие ценности позволяет нам выделить из множества индивидуальных предметов действительности нечто цельное, отделить существенное от несущественного. "Лишь отнесение к ценности определяет величину индивидуальных различий. Благодаря им мы замечаем один процесс и отодвигаем на задний план другой. Ни один историк не интересовался бы теми однократными и индивидуальными процессами, которые вызываются Возрождением или романтическою школою, если бы эти процессы благодаря их индивидуальности не находились в отношении к политическим, эстетическим или другим общим ценностям" [8, 315-316.]. Понятие культура - это некоторая целостность, в которой историческое познание отделяет существенное от несущественного. Исследователь выделяет, таким образом, кроме понятия бытия, понятие ценности, которое находится как бы наравне с бытием. Ценность - это нечто, которое существует, это "смысл, лежащий над всяким бытием". Более того, область ценностей не только находится вместе с бытием, дополняет его, но и, согласно Риккерту, в определенном смысле противостоит сфере бытия. Он пишет, что мир состоит из действительности и ценностей, рассматривает ценности как некое "совершенно самостоятельное царство, лежащее по ту сторону субъекта и объекта" [9]. Определение дистанции, на мой взгляд, связано еще и с психологическим восприятием человека таких условностей, как приязнь/неприязнь, свой/чужой, привязанность/отчуждение.
Известно, что линейная методика измерения расстояния характеризуется одномерностью, непрерывностью, упорядоченностью и необратимостью, его движение воспринимается в виде длительности и последовательности процессов и состояний окружающего мира. В связи с этим можно выделить концептуальную дистанцию, относительно к сфере объективно существующего внешнего мира, и чувственно-образную - к сфере восприятия реальной действительности отдельным человеком.
Это с одной стороны. С другой - мы должы учитывать замечание Н.А. Бердяева о том, что "творческий опыт не есть рефлексия над собственным несовершенством, это - обращенность к преображению мира, к новому небу и новой земле, которые должен уготовлять человек. Творец одинок, и творчество носит не коллективно-общий, а индивидуально-личный характер. Но творческий акт направлен к тому, что имеет мировой, общечеловеческий, космический и социальный характер. Творчество менее всего есть поглощенность собой, оно всегда есть выход из себя. Поглощенность собой подавляет, выход из себя освобождает" [10, 248.].
публичное поле осязаемый текст
Современная публичная журналистика активно работает в среде динамического реализма, ей свойственна временная дискретность, т.е. способность воспроизведения наиболее существенных фрагментов, отрезков жизни. Отбор этих эпизодов определяется эстетическо-познавательными намерениями автора. Таким образом, в большинстве случаев реальное время намного длиннее публицистического. В этом проявляется закон журналистской экономии, дистанционно-временного сжатия, искусственного секвестирования подлинного расстояния и времени.