Далее В. Парсамов и Т. Шанская анализируют данный миф, обращая особое внимание на «связь просвещения и самодержавия» [там же, с. 245]. «<...> “Самодержец” оказывается сопряженным с такими понятиями как “учитель” и “наставник”. А поскольку первопросветитель - это Царь небесный Иисус Христос, то предполагается, что цари земные как бы изначально обладают просветительскими функциями» [там же].
Вторая версия Просвещения связана с деятельностью Петра I. «Деятельность Петра, секуляризирующего русскую культуру, в известном смысле была прямо противоположна религиозному пониманию просвещения. Но сама противоположность сближала эти явления. Это давало возможность совершать двоякую подмену. С одной стороны, смысл слова менялся с сакрального, на мирской, а с другой стороны петровская деятельность как бы освящалась самой параллелью ситуаций: крещение Владимира - реформы Петра» [там же].
Затем авторы рассматривают трансформацию первоначального просвещенческого мифа в петровскую эпоху: «<...> Для людей петровского времени ситуация с крещением Руси была актуальной. В деятельности Петра легко обнаруживаются восходящие к ней стереотипы. Владимир, крестив Русь, поделил пространство русской культуры на языческое и христианское, кроме того, христианство, принятое от Византии, породило представление о Западе как о мире греха, а о Руси как о мире святости. При Петре эти устойчивые стереотипы оказались перевернутыми. Антитеза “язычество - христианство” теряет свою актуальность и заменяется антитезой “старая Русь” - “новая Россия”. Подобно тому, как на ранних этапах русского христианства языческие нормы быта причудливо переплетались с христианскими, так в петровскую эпоху новое европейское влияние столь же причудливо переплеталось с традиционными ментальными и поведенческими моделями. Запад теперь предстает не как мир греха, а как мир Разума, а Русь соответственно кажется не святой, а невежественной страной, где царят предрассудки, порожденные традиционным сознанием. Свою задачу Петр как “просветитель” видел в том, чтобы вырвать страну из плена традиций и привести ее в мир Разума» [там же, с. 246].
При Екатерине II секуляризация просвещенческого мифа достигает своего апогея. «Само понятие просвещения теперь связывается с тем комплексом философских идей, которые во Франции получили название “les Lumiиres”. И само слово “просвещение” может осмысляться как калька с этого французского термина» [там же,
с.250]. И, наконец, при Александре I вновь начинается сближение Просвещения с религией [там же, с. 259].
Итак, в церковнославянском просвещение - крещение; просвещаю - озаряю, учу, вразумляю [Дьяченко, 1899: с. 513-514]. В древнерусском: просвещение - освещение, свет, сияние, озарение свыше, прозрение, избавление от слепоты, умственное и духовное совершенствование, просвещение, крещение; просветитель - податель света, тот, кто просвещает других, приобщает к христианству; просветить - засветить, зажечь, дать зрение, наставить, явить миру, произвести на свет, сделать видимым, показать; просвещать - давать свет, освещать, возвращать зрение, совершенствовать, крестить, способствовать умственному и духовному совершенствованию, являть миру, производить на свет; просвещаться - освещаться, озаряться, получать свет, получать озарение свыше, получать прозрение, совершенствоваться [Срезневский, 1893-1912: т. 2, ст. 1565-1567; Словарь русского языка XI - XVII вв., 1975-2008: вып. 20, с. 211-214].
Речь, таким образом, в первую очередь идет о приобщении к свету - как дольнему, так и горнему. Совершенствование же, подразумеваемое здесь, предполагает изменение человеческой природы (опять-таки через преобразование Божественным светом). «Этот свет <...> или озарение <...> можно определить как видимый признак Божества, божественных энергий или благодати, в которой познается Бог» [Лосский, 1991: с. 241]. Кроме того, мы имеем здесь дело с произведением на свет,
т.е. с наделением бытием.
В. С. Горский пишет по этому поводу: «''Просвещение”, согласно Василию Кесарийскому, - это возвышение человека до первоначального своего состояния, когда он подобно ангелам и прочим обитателям „второго неба” был существом, состоящим из световой субстанции (где свет - разум). Это состояние человек утратил в результате „грехопадения”. А поэтому главной нравственной задачей считалось восстановление утраченного человеком „богоподобия” - „просвещение” его. Важнейшим шагом на пути к достижению этой цели считалось крещение. Поэтому Иаков Мних в „Памяти и похвале князю Рускому Володимеру” именно как акт „просвещения” интерпретирует принятие христианства Владимиром и введение его на Руси. Владимир, подчеркивает Иаков, „святымъ крещеньем просвети и свободи всяку душю”» [Горский, 1988: с. 100].
Иначе говоря, просвещение изначально являлось для русского человека онтологической категорией. И первая (еще не русская, но восточнославянская) парадигма, которую рассматривают В. Парсамов и Т. Шанская, есть реонтологизационная парадигма (человек восстанавливается в истинном бытии через приобщение к христианской вере).
Однако парадигма эта - не просвещенческая, но религиозно-просветительская, поскольку главную роль в этой реонтологизации играют отнюдь не человеческие усилия (первостепенное значение человеческой деятельности обязательно для подлинного Просвещения): как бы ни переосмысливалась роль Владимира, первопросветителем все равно остается Христос.
Трансформация религиозно-просветительской парадигмы в просвещенческую начинается еще в период Предпросвещения XVII в. и завершается в царствование Петра (здесь я все еще употребляю сочетание религиозно-просветительский, однако в последнее время все больше склоняюсь к мысли о необходимости разграничения просветительства, Просвещения и явления, которое я условно называю религиозной пайдейей; впрочем, обоснование данного тезиса - тема для отдельной работы). Иллюминационистские интенции здесь очень сильны, но уже в XVII в. иллюминационизм подвергается интенсивной метафоризации [Панченко, 1984: с. 37-39].
При Петре ситуация становится двусмысленной. Просвещение все еще сохраняет свою сакрально-онтологическую основу, но секуляризационные усилия просвещенцев эту основу разрушают. Здесь все более-менее очевидно. С екатерининским просвещением сложнее.
Императрица пытается показать, что Россия - страна изначально европейская [Парсамов, Шанская, 2003: с. 252-253], и хочет «приучить общество мыслить по- европейски» [там же, с. 253]. И если для Петра «европеизация - заимствование технических и технологических достижений Запада. Для Екатерины, Запад - это прежде всего идеи» [там же, с. 250].
Здесь, однако, важно, для чего те или иные идеи используются. Вот что пишет по этому поводу В. М. Живов: «Как строитель нового мира и Мессия, русский монарх был заинтересован в самых радикальных для своего времени идеях. Чем новее был тот новый мир, которому предстояло возникнуть на петербургских топях и преобразить вселенную, тем в большей степени раскрывался русский монарх как устроитель вселенской гармонии, тем больше он соответствовал мифу о царе-спасителе и царе- демиурге. Этот момент имел значение и для радикализма Петра, и для радикализма Екатерины. Данный момент объясняет, на наш взгляд, з а ч е м идеи французского Просвещения становятся полуофициозной идеологией екатерининской монархии» [Живов, 2002: с. 447].
Кроме того массированная бомбардировка культуры европейскими идеями не уничтожает полностью прежних культурных смыслов, связанных с самим понятием Просвещения. Откроем «Словарь Академии Российской», изданный в 1789 - 1794 гг., и посмотрим, как здесь трактуется просвещение. Слово просвещение поясняется двояко: во-первых, как осияние; во-вторых, как наставление; очищение разума от ложных, предосудительных понятий, заключений. Ко второму значению добавлено: «Противуполагается невежеству». Здесь же характерный пример словоупотребления: «Явльшейся благодати нынЬ просвЬщенюмъ Спасителя нашего Іисуса Христа. 2. Тимое: 1.10» [Словарь Академии Российской, 1789-1794: т. V, ст. 387]. Как видим, тут отдана дань новым веяниям, но сохранены прежние религиозно- иллюминационистские смыслы.
То же и со словом просвещаю. Опять два значения: 1) иллюминационистское - осияваю; сообщаю свет; 2) образовательное - наставляю, подаю истинные понятия о чем. И примеры: «Науки просвещают разум»; «Просветить душу светом Христианского учения»; «Просветить святым крещением» [там же, ст. 386-387].
Забегая вперед, скажу, что ситуация существенно не меняется и в дальнейшем. Вот трактовка понятия просвещение в словаре Даля: «Свет науки и разума, согреваемый чистою нравственностию; развитие умственных и нравственных сил человека; научное образованье, при ясном сознании долга своего и цели жизни». Здесь же - «црк. Св. крещение» [Даль, 1903-1909: т. 3, ст. 1329].
Чуть раньше дано слово просвещать. Оно означает «даровать свет умственный, научный и нравственный, поучать истинам и добру; образовать ум и сердце». И пример: «Ты просветил и наставил нас, Богочеловече!». А далее: «црк. осветить, озарить» и «даровать свет зрения, видение». И, наконец, - понятие о просвещенном человеке: «современный образованьем; книжный, читающий, с понятиями об истине, доблести и долге» [там же, ст. 1328].
Таким образом, у Даля просвещенческий иллюминационизм совмещен с традиционным, религиозная трактовка просвещения со светской, причем сжато и емко дана характеристика просвещенческой антропологической утопии. И самое главное - понятие просвещения сохраняет онтологические смыслы. Иначе говоря, даже в часы торжества деонтологизаторских тенденций слово продолжает стоять на страже бытия.
Впрочем, пока что впереди маячит некоторое укрепление онтологических основ Просвещения. Хотя кажется, будто должно произойти обратное. Действительно, уже упоминавшиеся утрата универсальности просвещения, бюрократизация его и уравнивание с прочими сферами госуправления [Парсамов, Шанская, 2003: с. 255] вполне могли бы стать опорой для деонтологизационных тенденций. Однако, как уже говорилось, эти явления, напротив, активизировали онтологизацию бюрократии в ее ипостаси коллективного онтологизатора.
В. Парсамов и Т. Шанская указывают и на еще одну деонтологизационную ловушку. Они утверждают: «Соединение просвещения и образования меняло сам характер просветительского мифа. Если раньше просвещение могло мыслиться как мгновенный акт, как некое прозрение, превращение ветхого народа в новый народ, то теперь оно связывается с постепенным процессом распространения знаний. Теперь речь идет не о достижении какого-то идеала, а о постепенном искоренении недостатков. Практическая сторона просвещения становится важнее его идеологического насыщения» [там же, с. 256]. Но даже если и так, сам термин просвещение продолжает указывать на возможность мгновенного просветления. К тому же если во времена Даля, термин по-прежнему идеологически наполнен (причем наполнен до краев), уместно ли говорить о том, что идеологическое насыщение уступает практической стороне дела уже при Александре I?
Мало того. Александр внес в структуру просвещенческого мифа важнейшее изменение, открывающее путь к русскому Просвещению. «<...> Если его предшественники Петр I и Екатерина II несли из Европы свет Разума в Россию, то Александр, наоборот, стремился явить миру из России новые принципы международной жизни. В этом смысле он явно претендовал на роль просветителя европейских народов» [там же, с. 259]. Этим царь решительно менял статус Россию, превращая ее из объекта Просвещения в субъект и, соответственно, в онтологизатора (пусть и не первого порядка, ибо главный онтологизатор здесь монарх, а не его держава). Следовательно, мы вполне уверенно можем говорить об усилении онтологизацион- ных тенденций накануне рождения русского Просвещения.
Таким образом, Просвещение-в-России являет картину противоречивых и незавершенных поисков в области онтологии, ведущих в итоге к нарастанию деонтологиза- ционных тенденций. Просвещенцы приспосабливают к своим целям традиционные методы онтологизации, а затем дезавуируют их и пытаются подменить чисто просвещенческими конструктами, связанными с культом Разума, естественным правом и проч. Результаты всех этих попыток представляются не слишком убедительными.
Такую оценку можно дать Просвещению-в-России. Но кроме того, проделанный анализ позволяет прийти к некоторым более общим выводам, в систему которых данная оценка должна быть встроена.
Прежде всего, следует еще раз подчеркнуть, что для успешного проведения онтологических манипуляций Просвещению необходима прочная связь с внеположными ему механизмами онтологизации. Если такая связь установлена, Просвещение получает возможность утвердиться в данной культуре.
Означенная связь обеспечивает весьма простое соответствие. В онтологически стабильной цивилизации Просвещение имеет все шансы стать дополнительным источником стабилизации. В цивилизации же онтологически нестабильной, где прочие онтологизационные механизмы работают с перебоями, Просвещение достаточно легко превращается в деструктивный фактор или, в крайнем случае, просто оказывается неспособным сыграть стабилизирующую роль.
Если же речь идет о Просвещении заимствованном, тут ситуация сложнее. Попав в чужую цивилизацию, Просвещение вынуждено и изменять себя, подключаясь к новым онтологизационным механизмам, и перестраивать их, приспосабливая к собственным нуждам. Дальше все зависит от силы пришлого Просвещения. Слабое полностью трансформируется, а то и вовсе зачахнет. Сильное изменит культурную ситуацию под себя, и это изменение может оказаться негативным и даже фатальным для цивилизации-реципиента.