Исходя из всего вышесказанного, можно отметить, что для XX в. характерно нарастание кризиса, получившего название «антропологического». Сущность этого кризиса заключается в разрушении экзистенциальных оснований человека, что находит свое выражение в разрушении целостности человека, его базовых ценностей. Происходит разрушение не только целостности его внутреннего, духовного мира, но осознается угроза и его физической целостности.
Итак, анализ показал, что выделенные выше предпосылки в совокупности проблематизировали неопределенность сущности человека и неустойчивость его природы, что проявилось в появлении биоэтики, предназначение которой с самого начала усматривалось в защите прав и достоинства человека.
Таким образом, к концу 60-х годов XX в. вопросы «что такое человек?», «в чем сущность человека?» перестали быть предметом интереса исключительно философии. Адекватные ответы потребовались общественной практике и конкретным людям в связи с тем, что появилась необходимость защиты индивидуального человека и его целостности. В то же время в современном обществе сложилась парадоксальная ситуация: медицина, изначально возникшая с целью лечения и спасения человека, в процессе своей социализации стала все чаще выполнять репрессивные функции.
Еще в 60-х годах прошлого века (когда не было еще и термина «биоэтика») австрийский врач Гуго Глязер, отмечая изменившийся характер взаимоотношений врача и пациента, писал: «Трудности в отношениях между врачом и больным в наше время зависят… от того обстоятельства, что в оценке человека вообще произошел перелом и отношение врача к его профессии значительно изменилось» [22. С. 74].
М. Фуко в книге «Рождение клиники» показывает, как медицинская мысль, обретая форму клинического опыта, в начале XIX в. «по полному праву заняла статус философии человека» [23. С. 295]. Переход медицины в новое состояние изменил не только врачебные практики, но и место и функции медицины в обществе. Взгляд врача наделяется властью отличать патологию от нормы, здоровье от отклонения. Отныне медицина не сводится к совокупности врачебных практик, она несет знание о здоровом человеке, и ее задача - распространять это знание в обществе. У врачевания появляется новая ипостась: здравоохранение.
В конце XVIII в. во Франции революционный миф об идеальном обществе содержал в себе идею всеобщего здоровья, находящегося под тотальным и неусыпным контролем медицины. И она, по сути, сделалась важной составной частью идеологии, вытеснив и отчасти подменив прежнюю основу общественной морали, религию: врачи приобрели статус «духовников тела». Однако утопия просвещенного - в буквальном смысле - здорового общества имеет и оборотную сторону: ее реализация невозможна без наделения медицины принудительной и даже карающей функцией. Здравоохранение и есть государственная система надзора и наказания, действующая в двух направлениях. Во-первых, она обеспечивает контроль над самими врачами, ограждая народ от шарлатанов и знахарей. Создаются особые структуры, призванные гарантировать квалификацию врача, причем основным критерием здесь выступает именно обретение лекарем клинического опыта. Во-вторых, здравоохранение следит за надлежащим исполнением мер, направленных на поддержание здоровья нации, а также за формированием у людей «медицински бдительного» сознания [23. С. 63]: во времена Революции предлагалось сразу несколько проектов создания медицинской полиции.
Эти черты медицины-здравоохранения остаются определяющими на протяжении всего XX в. и во многом сохраняются до сих пор. Именно здесь берут начало такие известные меры, как, например, медицинские карты или профилактические прививки, сопровождающие человека от рождения до смерти и направленные на его социализацию: непривитый или «недопривитый» ребенок в глазах различных (не только медицинских) инстанций воспринимается как потенциальная угроза. В самой природе «клинического взгляда», отделяющего норму от патологии, заложена возможность социального насилия над человеком - как больным, так и здоровым. Таким образом, происходит социализация медицины и медикализация общества.
Итак, получив еще в XVIII в., по словам М. Фуко, «моральную и квазисудебную роль» [23. С. 76], превратившись в такой социальный институт, как здравоохранение, в XX в. она приобрела еще больше возможностей социального насилия над человеком - как больным, так и здоровым. Биотехнологии еще более усилили эту возможность, так как, с одной стороны, создали беспрецедентные возможности вмешательства в природу человека, давая невиданные ранее возможности в лечении даже считавшихся ранее безнадежных больных и продлении их жизни, а с другой - сделали человека все более зависимым от воли, решений и предпочтений тех людей, которые могут непосредственно и не являться теми специалистами, которые осуществляют лечение, диагностику или уход (например, чем сложнее медицинская технология, тем она дороже, а следовательно, вопрос о предоставлении медицинской услуги уходит из исключительной компетенции врача).
С нашей точки зрения, биоэтика возникает как одна из форм обращения человека к самому себе, в первую очередь, как форма защиты его индивидуальности в современной культуре. Биоэтика возникла как насущная потребность решения проблем, вставших в связи с тем, что человек стал по-иному относиться к самому себе. Влияние технологий - это только одна из сторон проявления тех глубинных изменений, которые произошли с человеком еще в эпоху модерна и привели в итоге к постмодерну. Обращает на себя внимание одно совпадение: появление биоэтики и оформление постмодерна как идейного течения происходит примерно в одно и то же время (одно десятилетие). Постмодернистская философия возникает «как антитеза культуре, базирующейся на ценностях и идеалах Просвещения» [24. C. 8].
Человек в эпоху модерна понимался, прежде всего, как рациональное существо, cogito Р. Декарта - ключевой знак этого акцента. Характерно притязание на самодостаточность самости, в большинстве случаев делался акцент на целостной индивидуальности. Культура модерна - это индивидуалистическая культура, которая высоко ценит автономию, отдает важное место самоанализу, она породила идею совершенствования, идею создания новых, достойных человека условий существования.
Сдвиг от модерна к постмодерну означает смену представлений о субъекте. В философии и культуре XX в. в метафоре «смерть субъекта» речь идет именно о субъекте классического мышления, о «картезианском субъекте». На смену ему пришли иные представления об индивидуальности и идентичности, которые перестали опираться на предпосылку изначального существования некоей «сущности» человеческой природы. «На передний план выходит социально сконструированная природа индивидуальности» (выделено нами. - Т.М.) [25].
Концепция социального постмодернизма З. Баумана объясняет эти изменения в понимании человека, или субъекта тем, что меняется характер социальных отношений в обществе. Он особо отмечает, что модернити, можно сказать, специализировалась на превращении «вещей в себе» в «вещи для нас». Человеческая природа, некогда считавшаяся прочным и неизменным результатом божественного творения, уже не считается таковой. «Ничто уже не рассматривалось и не могло рассматриваться как данность» [26. С. 179]. «Предначертанность» сменилась в эпоху Возрождения «незавершенностью» человеческой природы. Основой человеческой сущности стала способность к совершенствованию (Ж.-Ж. Руссо), люди свободны творить самих себя.
Бауман подчеркивает, что истина о том, что наша индивидуальность является продуктом общества, стала банальной, но надо помнить и об оборотной стороне этой истины: форма нашей социальности, как и форма общества, в котором мы живем, в свою очередь зависят от того, как ставится и решается задача «индивидуализации» [26. С. 181]. Основополагающей чертой модернити является перемена, произошедшая с «индивидуализацией» - смысл ее состоит в освобождении человека от предписанной, унаследованной и врожденной предопределенности его социальной роли. Человеческая идентичность преобразовалась из «данности» в «задачу», и соответственно действующие лица стали ответственными за решение этой задачи. Другими словами, «индивидуализация» заключается в установлении автономии индивида de jure (хотя и не обязательно de facto). Место человека в обществе, определение его социального положения перестало быть понятием «в себе» и стало понятием «для нас». «Модернити заменяет предопределенность социального положения принудительным и обязательным самоопределением» [26. С. 182]. И это, отмечает Бауман, справедливо для всей эпохи модернити и для всех слоев общества.
Общество модернити характеризовалось совершенно новой структурой социальной системы. «Сословия», принадлежность к которым была заранее предписана, сменились «классами». Классовая принадлежность не наследовалась, не определялась от рождения, ее приходилось постоянно подтверждать и доказывать, но и она постепенно становилась столь же прочной, неизбежной и не поддающейся индивидуальной манипуляции, как и прежняя принадлежность к сословию.
Современную ситуацию Бауман назвал «растекающейся» модернити: «индивидуализация» сегодня приняла формы, когда не только положение индивидов в обществе, но и сами места, которые они могут и стремятся занять, быстро трансформируются и не могут служить в качестве цели чьей-то жизни. В обществе постмодерна социальные классы уже не имеют столь важного значения, как раньше. Социальная структура является более фрагментированной и сложной при целом ряде характеристик, включающих не только класс, но и пол, этничность, возраст.
Для XX в. характерно перепроизводство средств, они обгоняют любые известные потребности, что в свою очередь приводит к поиску целей, которым они могли бы послужить. Готовые решения стали предлагаться для еще даже не артикулированных проблем, а сами цели становились все более расплывчатыми, разрозненными и неопределенными.
Проблема идентичности кардинально изменила свой облик и содержание: она состоит не столько в том, как обрести избранную идентичность, сколько в том, какую идентичность выбрать, как ее сохранить и как суметь сделать вовремя другой выбор, если ранее выбранная идентичность утрачена или потеряла свою ценность и привлекательность. Как отмечает З. Бауман, происходит фрагментация индивидуальной идентичности, изменение ее в течение жизни и от одного социального окружения к другому. Усилению этой фрагментации способствует и появление «клип-культуры» (Э. Тоффлер) в современном обществе. Ее появлению во многом способствовали указанные выше методы фрагментации и немедленности передачи информации. Современный человек, живущий в «клип-культуре», не получает готовую ментальную модель реальности. Он постоянно ее формирует и переформирует из того огромного объема разорванного материала, который ему предоставляют средства массовой информации. Э. Тоффлер отмечает, что такое положение вещей хотя и ведет к большей индивидуализации, но демассификация как личности, так и культуры ложится на человека тяжелым грузом [13. С. 278-279]. Человек на первый взгляд вроде бы становится свободным, но на деле более уязвимым. Он не просто свободен на выбор, он обречен на него.
Неопределенность, зыбкость всех возможных точек отсчета, всеобщая неуверенность в будущем лишают человека возможности обрести четкую идентичность и тем самым достичь целостности своей индивидуальности. Вместо индивидуальности появляется дивидуум - человек делимый [27. С. 24], человека можно сконструировать, собрав его из наличного материала, заменив без труда некоторые части его тела. Неизбежно возникает вопрос о границах манипуляции человеком. Таким образом, современные проблемы, которые призвана решать биоэтика, говорят о размывании образа человека, о его деструкции. Надо отметить, что появилась возможность не просто улучшения своего тела, но и кардинального изменения человеком самого себя по своему собственному проекту - это возможность конструирования и реконструирования человека с помощью новых биотехнологий [28]. Например, в случае вмешательства в геном человека или при изменении пола.
Итак, анализ тенденций развития культуры и общества в конце XX в. позволил установить, что к началу XXI в. представления об индивидуальности кардинальным образом изменились. Во-первых, новые биотехнологии дали возможность не только улучшить, подправить человеческую природу, но и создавать то, что не заложено природой изначально. Во-вторых, подвижность социальной структуры современного общества имеет следствием фрагментацию индивидуальной идентичности, изменение ее в течение жизни и от одного социального окружения к другому. В таких условиях человек теряет самостоятельность, фрагментаризируется. В-третьих, в условиях «клип-культуры» происходит индивидуализация и демассификация не только культуры, но и личности. Все это, с нашей точки зрения, говорит о том, что проблематизируются не только границы индивидуальности, но и ее устойчивость.
В свою очередь перед биоэтикой как формой защиты индивидуальности появляются принципиальные новые моральные проблемы. В первую очередь, встают вопросы о том, что считать нормой, а что считать патологией? Где граница между лечением и улучшением (например, внешности человека)? Что такое здоровье вообще? Что меняется в индивидуальности со сменой идентичности? На эти вопросы биоэтика как прикладная этика пока не может дать однозначные ответы, это требует специальной философской рефлексии.
З. Бауман отмечал, что лихорадочный поиск идентичности, характерный для эпохи постмодерна, «порожден сочетанием импульсов к глобализации и к индивидуализации» [26. C. 192]. В биоэтике, похоже, обнаруживаются те же импульсы - развиваются национальные биоэтики и одновременно стоит задача создания единой глобальной биоэтики, несмотря на их отличия, цель, задача у них одна - защита прав и достоинства человека, которая в основе своей приобретает форму защиты индивидуальности.
Подчеркнем, что проблема создания глобальной биоэтики выросла из необходимости преодоления негативных последствий «глобализации», в частности преодоления биоэтического империализма [19. P. 12], или, говоря другими словами, преодоления культурного экспорта западной биоэтики. Перед глобальной биоэтикой стоит задача достижения согласия и единства в решении проблем биоэтики, но в условиях плюрализма этик (и часто даже диаметральности их оснований) эта задача, к сожалению, оказалась пока еще невыполнимой.
Резюмируя, следует отметить, что признание незавершенности человеческой природы сменилось в конце XX в. осознанием ее тотальной неустойчивости (З. Бауман) в кардинально изменившихся социокультурных условиях. При этом прогресс биотехнологий дал беспрецедентные возможности, которые могут позволить людям перепроектировать человеческую природу и направлять человеческое развитие, что в свою очередь может привести к драматически непредсказуемым результатам и необратимым изменениям. Это может поставить человека на грань уничтожения как вида. Важно, что сегодня уже осознана необходимость защиты человека. Но необходимость его защиты как целостности еще не всегда осознается. Биоэтика возникает как форма защиты индивидуальности, хотя в самом биоэтическом дискурсе это изначально не осознавалось. Однако результаты проведенного нами исследования доказывают, что именно осознание необходимости защиты индивидуальности как целостности может стать той основой, которая позволит преодолеть множество противоречивых стратегий биоэтики и разработать конкретные рекомендации для медицинской практики и гуманитарной экспертизы новых биотехнологий.