«Сократ посмотрел вверх: весенние теплые звезды угасали. Взглянул перед собой: берегов не видно. Слушал: волны млели остатком сил души, потом лишь шипели. - Пробуждение к чему? Ни одного знакомого силуэта. Ни одного лица для меня, ни меня для кого-либо. Я покинут всеми, всех покинул и я, безвозвратно. Что срослось когда-то - теперь разорвано. Не плод, оторвавшийся от утробы, но лишь пронизанный болью клочок [...] Околеваю. Этот холод превращает меня в камень! Бремя мое растет, плащ отягощает меня болью, мое ложе душит меня, корабль и море тяготят, как и вся земля. Без устали шипят неспособные умереть волны. Тюрьма без конца» (Vincenz, 1985, s. 11).
Тюрьме наступил конец вместе с окончанием войны, которого писатель дождался, оставаясь в Венгрии.
Страна, однако, была уже другой. Советские войска принесли с собой политическую систему, тяготы которой Винценц ранее ощутил на себе в Польше. Теперь, в Ноградвероце [Nogradveroce], продолжая искать человечность во всем окружающем, преодолевая некие собственные внутренние границы, писатель находит себя в роли переводчика. Комментируя слова Мицкевича, он пишет:
«вечный человек путешествует через историю и неустанно обновляется. Изменяя свою национальную принадлежность, становясь раз греком, раз китайцем, раз поляком... в каждой из этих фигур он сохраняет содержащееся в ней религиозное и политическое прошлое, переплавляется, словно в огромном костре, в единое целое» (Vincenz, 1983b, s. 121).
Вскоре Винценц уезжает из Венгрии, чтобы после длительных скитаний окончательно поселиться в швейцарском Ла-Комб-де-Лансе, где писатель становится мудрецом и учителем не только для ученных и исследователей, но также и для простых местных жителей. Оставаясь интеллектуально активным, он пишет статьи в парижский журнал «Культура», проводит лекции и многочисленные встречи. Так, по его инициативе в замке в Валламонде в 1958 году проводилась конференция, посвященная культуре «малых отчизн».
ФИЛОСОФИЯ ПЕРВИЧНОГО ЛУЧЕЗАРНОГО ДОБРА
В короткой статье невозможно полномерно охватить выдающееся литературное творчество Винценца. Чтобы показать, как писатель решал для себя наиболее глубокие метафизические вопросы, во многом формирующие его религиозность, приведем лишь один из аспектов его мысли, а именно - его понимание Бога, сатаны и человека. Выросший в католической среде писатель, тем не менее, не совсем принимал необходимость существования сатаны как вечного зла. Его иконоборческая убежденность в том, что совершенство Создателя не только не позволяет творить зло, и тем более - обрекать на зло и осуждение, принципиально выходит за рамки, допустимые в основных христианских конфессиях, и даже за рамки признанной еретической мысли Оригена. Свое понимание Винценц представил в метафизическом и во многом - апокрифическом (Vincenz, 1983a, s. 562) тексте Самаэль в небе (Vincenz, 1993b, s. 182-211). Опираясь на метафизику А.Н. Уайтхеда, утверждавшего, что мир является сном Бога, а также на хасидские повести, писатель создает картину обращения сатаны, совершающегося в некоем Небесном парламенте, который не столько судит и подводит итоги историческому существованию мира, сколько устраняет существующие в мире разделы, производя, таким образом, его трансформацию (psidvota).
Автор вкладывает в уста Самаэля такие слова:
«Брат мой, человек, - перебил Самаэль, - в сущности, не в наставлении вас я принимал участие, а в вашем совершенствовании, стремясь к нему через противоположность. Я до конца оставался вашим противником, но никто не обвинит меня в притворстве, свойственному возомнившему о себе праху, я был врагом каждому Божьему творению. Будучи сам зачат светом, я привлек все океаны тьмы - лишь бы только забыть о свете, ведь я так восхитился Господом, что сам возжелал, подобно Ему, творить из ничего и [пребывая] ни в чем. Сейчас, возлагая свой последний вздох к венцу ваших огней, с мыслью, что в поисках моей Рыбы я не понял, не смог понять, что не только темная пыль - из света, и не для того все создано, чтоб пройти бесследно, но для Памяти Господа, что даже я сам вернусь в свет. Сферы, Острова и Престолы сверкали друг другу сквозь просторы вестями улыбок. Рыба, закинув молочную сеть, собирала сияния. Красная звезда покорно скинула свое красное сияние в сеть Рыбы. От Рыбы рассеивалась млечная роса. Человек и Люцифер всасывали ее жадно, подобно весенним травам» (Vincenz, 1993b, c. 208).
И далее:
«Сатана, старший брат человека в творении, в конце концов обретет единство в свете, который является вечной природой того, чье имя правоверному еврею упоминать не пристало. Но и Люцифер, и человек определили имя Создателя одинаково: Люцифер [...]: “Имя Его - тоска по Нему”. Человек прошептал: “Имя его тишайшее”» (Vincenz, 1993b, c. 209).
Люцифер не осужден. Чтобы трансформирующийся мир и далее оставался существующим, вместе с тем - миром без зла, Винценц, устами Слова-Бога дает такой наказ: «Теперь открываю вам вашу тьму, преисполненную светом, светом скрытым, светом исчезающим, светом не порожденным. Каждая его безымянная нить на краешке несет моё имя. Воскрешает меня, воскрешайте и вы танцем ваших стоп. Слава вам, светочам неистребимым, вы мои дети» (Vincenz, 1993b, s. 211). Начиная с этого момента, по Винценцу, в трансформировавшемся мире появится человек, который будет стремиться к Свету, а вслед за ним отправится его старший брат, Люцифер, который был только испытанием стойкости человека, а не его реальным врагом (Oldakowska-Kuflowa, 1997, s. 156). По нашему мнению, с помощью литературных средств, обращаясь к каббалистической мысли, Винценц стремится указать новые пути для метафизики диалога. Метафизики, выходящей за рамки воображения системного философа, и уж тем более - теолога.
Сквозь трудный в плане общественных и личностных отношений период между мировыми войнами, и тем более, сквозь время второй мировой войны, обнажившее бездны зла, писатель пронес свою незыблемую этическую позицию. Она выражалась, прежде всего, в понимании Другого и Отличного исключительно в горизонте блага, чему примером служит отношение Винценца к положению евреев в гитлеровской оккупации:
«я многократно признавался в дружбе с евреями. Следовало бы при этом каждый раз добавлять, что это не был, конечно же, комплимент для евреев, но мне самому приносит незаслуженный почет» (Vincenz, 1993a, s. 102).
Размышляя над трагической судьбой еврейского народа, он оживляет перед собой собирательный образ еврея, на протяжении сотен лет старавшегося приспособиться к ситуации, в которой находился, он анализирует свое положение, чтобы выжить: ни в одной стране он не мог вызвать доброжелательное отношение к себе со стороны политических и военных сил. Его единственным оружием оставалось его знание и сознание своей исключительности. Однако такое оружие - если его можно вообще назвать оружием - было совершенно неэффективным перед лицом человека, напротив, который был готов убивать. Свои размышления писатель заканчивает противопоставлением:
«милосердны сыны милосердных - а здесь мир железа и кровавого месива» (Vincenz, 1993a, s. 105).
Близость людей, убитых нацистами в Коломыи, с которыми были связанны воспоминания детства и молодости Винценца, он чувствовал всегда. Уже, будучи на чужбине, часто возвращался к ним в своей памяти:
«я вспоминаю профессора греческого языка Захария Дембитзера, который учил нас любить Гомера. Вспоминаю моего соседа, справедливого старца Бер-Лантенера, который уже ведомый гестаповцами, успокаивал испуганных причитающих людей в толпе, собравшейся вокруг: дети, это все от Бога, не ропчите. Я вспоминаю моих знакомых и школьных друзей среди евреев, тех, которые погибли еще в молодости, перед первой мировой войной как Марсель Риттигштейн, погибших в первую мировую как Мишо Гулес и Мишелька Сухора, о котором нам наш ксендз в воскресной школе говорил: присмотритесь к нему, у него лицо Иисуса. Я вспоминаю бабушку Гулеса, которая своими маленькими ножками часто моросила по Коломыи, основала фонд для еврейских сирот, а на восьмидесятом году жизни была увезена гитлеровцами вместе с правнучкой. Я вспоминаю пару убогих стариков из-под Косова, принявшую нас, незнакомцев, на ночлег во время оккупации, в одну из особенно морозных ночей, в свой дом, напоминающий скорее подвал. Десятки и сотни лиц толпятся уже на том берегу. Я приветствую их всех» (Vincenz, 1980, s. 78-79).
Сквозь эти слова сквозит подлинность переживания блага, вера, что даже в смертный час оно единственное сохраняет смысл.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Винценц на протяжении всей своей долгой жизни переживал опыт пересечения не только физических, но также и ментальных границ. Именно эти два аспекта опыта привели к такому, а не иному отношению к тому, что находится за пределами самой жизни и стало для писателя вдохновением к творчеству. Начиная от неосознанного детского выхода в иное измерение, через принимаемые в течение жизни осознанные решения, Винценц становился гражданином многих культурных миров, стараясь выносить из каждого нечто ценное, и одновременно - стремясь вносить эти содержания в свой собственный культурный круг, очерчиваемый гуцульским менталитетом и польским языком. Благодаря такому преодолению границ и одновременному, неустанному возвращению к самому себе, были созданы произведения, обогатившие польскую культуру и воспевающие культуры иные. Так сегодня его творчество и фигура стали одним из источников конструирования культурной самоидентичности Украины. На протяжении всей своей долгой жизни Винценц старался быть тем, кто объединяет, а не разделяет, тем, кто ищет точки соприкосновения разных, часто весьма отличных культур. В заключение приведем его стихотворение, главным посылом которого является воспевание дружбы как некой божественной миссии:
За горой, перевалом, за лесом, за лугом
ОН всегда ждет меня - тот, кто стал мне другом
И знак подает мне рядком тополей
Здесь дорога, иди не спеша ты ко мне
И манит меня облаками и громом
Здесь дорога ко мне, к родному порогу
Уж ли это усатый, ушедший мой папа
Уж ли мама стоит, замерев возле хаты
Иль друзья мои, статны, юны и дородны
В предпоследней войне полегли, непокорные
И сыночки, кровинки, надежда единая
То есть живы, погибли, а может - погибнут
Но молнией знак подает мне лучистой
Поспеши, пусть тоска твоя не сомкнет десницы
Шаг за шагом все ближе я к истине буду
Шаг за шагом, в пространство, вглубь... это чудо. Перевод с польского Романа Туровского.
(Vincenz, 1993a, s. 174)
Чудом здесь является само метафизическое желание быть вместе, стремление к единству, способному осчастливить человека. Такое желание почти не реализуемо, хотя - как и любое желание - возможно. Жизненный путь Винценца подытожил Юзеф Чапский:
«Если не одичали мы все на наших отдаленных островах - речь тут идет не о географии - то это лишь благодаря нескольким среди нас, людям масштаба Станислава Винценца, которые были нашей совестью истории, потому как самими собой они реализовали именно польскую, и вместе с тем - универсальную традицию, ее наиболее ценное направление, незапятнанное ни нашей гордыней, ни любой другой волей подчинения себе кого бы то ни было» (Czapski, 1971, s. 125-128).
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Choroszy, J. (1992). Huculszczyzny Homer czy Macpherson? In J.A.
Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). Swiat Vincenza. Studia o zyciu i
tworczosci Stanislawa Vincenza (1888-1971), (s. 105-114).
Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum.
Choroszy, J.A., Kolbuszewski, J. (Eds.). (1992). Swiat Vincenza. Studia o zyciu i tworczosci Stanislawa Vincenza (1888-1971). Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum.
Czapski J. (1971). Stanislaw Vincenz. Kultura, 3(282), 125-128.
Dostojewski, F. (1917). Sen smiesznego czlowieka, tlum. Stanislaw Vincenz, Lwow.
Hersch, J. (1992). Stanislaw Vincenz - jego obecnosc, przel. E. Skibinska- Cienska. In J.A. Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). Swiat Vincenza. Studia o zyciu i tworczosci Stanislawa Vincenza (1888-1971), Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum.
Kowalczyk, A.S. (1992). Stanislaw Vincenz - szkic do biogramu. In J.A. Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). Swiat Vincenza. Studia o zyciu i tworczosci Stanislawa Vincenza (1888-1971), (s. 15-29). Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum.
Oldakowska-Kuflowa, M. (1997). Stanislaw Vincenz wobec dziedzictwa kultury. (2 wyd.). Lublin: Wydawnictwo KUL.
Paczoska, E. (2018). Mi^dzy epopejq a sagq: „Na wysokiej poloninie”. In K. Duda, J. Sklodowski (Eds.). Dziedzictwo kulturowe Karpat (T. 1, s. 35-48). Krakow: Scientia Plus.
Ruszczak, A. (2007). Stanislawa Vincenza i Jerzego Stempowskiego perypetie na granicy w^gierskiej (1939-1940). Plaj. Almanach Karpacki, 35, 8-52.
Rymarowicz, L., Zelenczuk I. & Zelenczuk, J. (2016). Polahna - Stanislawa Vincenza przewodniczka po huculskiej duszy. Plaj. Almanach Karpacki, 52, 47-56.
Vincenz, A. (1983a). Poslowie. In S., Vincenz, Barwinkowy wianek, (s. 548-565). Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX.
Vincenz, S. (1966). Dialogi z sowietami, London: Nakladem Polskiej Fundacji Kulturalnej.
Vincenz, S. (1979). Na wysokiej poloninie. Prawda starowieku. Obrazy, dumy i gawgdy z wierchowiny huculskiej. Warszawa: Instytut Wydawniczy PAX.
Vincenz, S. (1980). Z perspektywy podrozy: zbior esejow. Krakow: Wydawnictwo Znak.
Vincenz, S. (1983b). Adam Mickiewicz poeta i czlowiek (1798-1855). In S., Vincenz. Po stronie dialogu (T. 1, s. 111-122). Warszawa:
Panstwowy Instytut Wydawniczy.
Vincenz, S. (1985). Powojenne perypetie Sokratesa, Krakow:
Wydawnictwo Znak.
Vincenz, S. (1993a). Outopos. Zapiski z lat 1938-1944, Wroclaw: Wydawnictwo Dolnoslqskie.
Vincenz, S. (1993b). Tematy zydowskie, (2 wyd.). Gdansk: ATEXT.
(Biblioteka im. Stanislawa Vincenza).
Vincenzowa, I. (1996). Rozmowy ze Stanislawem Vincenzem (1961 -- 1962). Regiony, 1, 107-138.
REFERENCES
Choroszy, J. (1992). Hutsul Homer or MacPherson? In J. A. Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). The World Of Vincenz. Studies on the life and work of Stanislav Vincenz (1888-1971), (pp. 105-114). Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum. (in Polish).
Choroszy, J. A., Kolbuszewski, J. (Eds.). (1992). The World Of Vincenz. Studies on the life and work of Stanislav Vincenz (1888-1971). Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum. (in Polish).
Czapski J. (1971). Stanislav Vincenz. Culture, 3(282), 125-128. (in Polish).
Dostoyevsky, F. (1917). The Dream of a Ridiculous Man, S. Vincenz, transl., Lviv. (in Polish).
Hersch, J. (1992). Stanislav Vincenz - his presence, E. Skibinska-Cienska, transl. In J. A. Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). The World Of Vincenz. Studies on the life and work of Stanislav Vincenz (18881971), Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum. (in Polish).
Kowalczyk, A.S. (1992). Stanislav Vincenz - a scetch for a biography. In J.A. Choroszy, J. Kolbuszewski (Eds.). The World Of Vincenz. Studies on the life and work of Stanislav Vincenz (1888-1971), (pp. 15-29). Wroclaw: Oficyna Wydawnicza Leopoldinum. (in Polish).
Oldakowska-Kuflowa, M. (1997). Stanislav Vincenz and the cultural heritage. (2nd ed.). Lublin: KUL Publishing house. (in Polish).
Paczoska, E. (2018). Between the Epic and the Saga: "On a high meadow". In K. Duda, Yu. Sklodowski (Eds.). Cultural heritage of the Carpathians (Vol. 1, p. 35-48). Krakow: Scientia Plus. (in Polish).
Ruszczak, A. (2007). The vicissitudes of Stanislaw Vincenz and Jerzy Stempowski on the Hungarian border (1939-1940). Plaj. Carpathian Almanac, 35, 8-52. (in Polish).
Rymarowicz, L., Zelenczuk I. & Zelenczuk, J. (2016). Polahna -- Stanislaw Vincenz's Guide to the Hutsul Soul. Plaj. Carpathian Almanac, 52, 47-56. (in Polish).
Vincenz, A. (1983a). Afterword. In S., Vincenz, Vinca wreath, (pp. 548565). Warsaw: PAX Institute publishing. (in Polish).
Vincenz, S. (1966). Dialogues with the Soviets, London: publication of the Polish Cultural Foundation. (in Polish).
Vincenz, S. (1979). On the High Uplands. True of old believers. Images, ideas and stories from the Hutsul Verkhovyna. Warsaw: PAX publishing Institute. (in Polish).
Vincenz, S. (1980). From a travel perspective: a collection of essays. Kracow: Publishing house Znak. (in Polish).
Vincenz, S. (1983b). Adam Mickiewicz, the poet and the man (1798-1855).
In S., Vincenz. On the dialogue side. (Vol. 1, pp. 111-122). Warsaw: State Institute Publishing. (in Polish).
Vincenz, S. (1985). Socrates' post-war vicissitudes, Krakow: Publishing house Znak. (in Polish).
Vincenz, S. (1993a). Outopos. Notes of 1938-1944, Wroclaw: Wydawnictwo Dolnoslqskie. (in Polish).
Vincenz, S. (1993b). Jewish themes, (2nd ed.). Gdansk: ATEXT (Library named after Stanislav Vincenz). (in Polish).
Vincenzowa, I. (1996). Conversations with Stanislav Vincenz (1961-1962).
Regions, 1, 107-138. (in Polish).