Второе. Количественное и качественное изменение состава участников протестов. Локальный протест напрямую связан с населенным пунктом, и абсолютное большинство его участников - односельчане, знакомые, родственники. Наличие незримых связующих нитей, свойственных деревенскому «миру», было одним из факторов, ощутимо влиявших на происходящее. Повстанцы - это в массе своей крестьяне, но уже и «не крестьяне».
Происходило определенное раскрестьянивание, если понимать под этим процесс перемен в крестьянском сознании. Таковое подвергалось ощутимой и скорой деформации под воздействием сначала Мировой, затем Гражданской войн. Суть деформации, на наш взгляд, здесь можно и не уточнять, поскольку о последствиях войн специалистами написано немало. Прибавим сюда приобретенный военный опыт, военную организацию, военную дисциплину. Это наиболее ощутимо наблюдалось при повстанческих выступлениях воинских формирований. А кроме того, помимо крестьян, с ними в одном строю находились горожане, мещане, рабочие - люди со своими взглядами, представлениями, опытом, ценностями, которые также так или иначе влияли друг на друга.
Третий момент: в повстанчестве налицо конструктивное, инициативное начало. В отличие от всех предшествующих периодов, здесь мы имеем непривычно много источников из среды самих протестующих, что позволяет говорить об их взглядах не мозаично, со значительной долей домысливания по аналогии (раз «земля и воля», то вопрос о земле - тем, кто ее обрабатывает), но комплексно. Мы имеем в виду и агитационные материалы, и протоколы допросов, и иные свидетельства. Главное, что бросается в глаза, - иное мироощущение, иное видение происходящего, ощутимо выходящее за рамки локального мышления. Если крестьяне ранее поднимали голос максимум против своего помещика, то здесь возмущение никак не может ограничиться «плохим» секретарем губкома или продотрядником. Повстанцы ощутимо выходят за рамки локального мышления, свойственного крестьянским волнениям. Здесь иной уровень - общегосударственный; если речь идет о переменах, то для всех и в масштабах всего государства. Появляется глобальное мышление, осознание себя частью единого целого и борьбы в интересах всех.
При этом, как показывает весь прежний вековой опыт социального противостояния, крестьяне выступали всегда против чего-либо, иными словами, они лучше представляли себе, чего они точно не хотят из существующей реальности, нежели что именно они желали бы получить в итоге своего выступления. Впрочем, такова же была и революционная традиция России XIX - начала ХХ в., строившая всю пропагандистскую работу в массах (среди тех же крестьян) на критике отрицательных сторон действительности без детализации «светлого будущего».
Повстанцы, напротив, имели свое видение будущего; программы действий были сформулированы у каждого повстанческого объединения. Между ними были определенные различия, но гораздо важнее схожесть позиций, причем при отсутствии единого врага. Повстанцы воевали не против единой конкретной силы - коммунистов, а против любой альтернативной силы, навязывающей иную, отличную от их собственного видения, картину будущего.
Собственно, это именно коммунисты монополизировали «правильное» видение революции, сами объявили себя государственной властью с особыми правами, сами провозгласили всех несогласных врагами этой власти. Если же принять власть коммунистов как одну из многих, декларативно объявлявших себя, или хотя бы понять, что далеко не все на местах вот так сразу, априори, приняли советскую власть, да еще в коммунистическом варианте («советская власть, и вместе с ней ее мать, коммунистическая власть..» (из обращения Оренбургского предгубисполкома [2, д. 5, л. 73])), как действительно власть, имеющую на то право, то инициативность повстанцев становится очевидной.
Отсюда неизбежно вытекает четвертый момент - причины выступлений. На первый взгляд, это более чем понятно: общее недовольство продразверсткой + субъективные факторы, связанные с лидерами (амбиции, эсерство и проч.). Но почему выступления начинались именно тогда, когда они начинались? Если говорить о крестьянском выступлении в конкретном населенном пункте, то момент начала конфликта чаще всего очевиден. С восстаниями военных частей все гораздо сложнее. Так, в ноябре 1920 г. происходит выступление крестьян с. Преображенского Орского уезда Оренбургской губернии. На подавление была направлена часть Красной Армии под командованием Охранюка. Выступление было, конечно же, вскоре, в декабре, подавлено. Один из командиров отряда восставших, Федор Мамыкин, попал в плен, затем был отправлен в Орск в ЧК, а спустя несколько недель ему удалось бежать во время перевозки из Орска в Оренбург и вернуться домой. В апреле 1921 г. командир 49 дивизиона Охранюк поднял восстание и, заняв Преображенское, провозгласил себя «командующим всеми вооруженными силами народной революционной армии» под фамилией Черский. Так Мамыкин вновь попал в руки Охранюку, только теперь последний сделал его своим адъютантом, оставшимся, кстати, с Охранюком до самого конца [1, д. 62600, л. 58 об.]. Что побудило Охранюка-Черского предпринять столь решительный шаг и в считанные месяцы из карателя стать мятежником? Совершенно нелепо объяснять все личными качествами и иными далекими от истины субъективными причинами; впрочем, как и видеть в протесте стремление покончить с коммунистами. На наш взгляд, это выступление, как и подобные ему, были не столько местью или сведением счетов, сколько попыткой реализовать иную, как казалось, более справедливую, может быть, более рациональную, модель создаваемого нового общества.