Саид отмечает, что главный герой «Сердца Тьмы» Конрада Чарльз Марлоу не только путешествует по Африке и рассказывает об этом. Конрад создает драматический образ самого Марлоу, в прошлом путешественника по колониальным регионам, который рассказывает историю своих приключений соотечественни- кам-британцам, принадлежащим к бизнес-элите. Саид делает ремарку о биографических подробностях из жизни Конрада, упоминая тот факт, что это автор польского происхождения, искренне принявший имперские взгляды, и что на момент написания статьи он, возможно, мог присутствовать на лекции по империализму в Лондонском Институте банковского дела, которую читал географ и исследователь Холфорд Макиндер, демонстрируя, таким образом, что нарратив Конрада нацелен на конкретную аудиторию и предполагает «встроенного» читателя определенного социального положения. Саид замечает, что Марлоу ведет повествование не где-нибудь, а на борту судна, пришвартованного на реке Темзе, еще раз сигнализируя о системе координат главного героя и автора [13. Pp. 369-- 380].
Среди наиболее значительных работ, посвященных теории постколониальной литературы, которые воссоздают новый образ исконных жителей колоний, следует назвать книгу «Империя отвечает» (The Empire Writes Back: Theory and Practice in Post-Colonial Literature) [5], написанную Билом Ашкрофтом, Гаретом Гриффитсом, Хелен Тиффин и выпущенную в 1989 году. Книга посвящена постколониализму и является первым по-настоящему серьезным теоретическим трудом, охватывающим большое количество постколониальных текстов, посвященных изучению постколониальной культуры. Авторы ставят задачей рассмотреть, каким образом евроцентрическое понимание языка и литературы расставляет ярко выраженные акценты, которые фальсифицируют описанные ситуации. Броское название данной книги отсылает нас к статье «Империя наносит ответный удар», написанной Салманом Рушди в 1982 году, название, в свою очередь, отсылает к знаменитому эпизоду «Звездных войн». Таким образом, для авторов становится важно сконструировать оппозиционную, антиколониальную идентичность путем адаптации и изменения западных (ранее колониальных) конфигураций этой самой идентичности.
Работы Саида, как и книга «Империя отвечает», находятся в одном ряду с другими исследованиями, включающими работы Гаятри Спивак (Gayatri Spivak). В зрелых теоретических работах Г. Спивак 80-х годов отражается ее связь с исследованиями постколониализма в Университете Сассекс (так называемые «исследования угнетенных»: Subaltern Studies)), к которым относятся труды Ранаджит Гуха (Ranajit Guha) и Дипеш Чакрабарти (Dipesh Chakrabarty). Термин “subaltern” имеет военную этимологию и был заимствован из работы итальянского марксиста Грамчи (Antonio Gramsci), используется для обозначения «неэлитарных» социальных классов, таких как пролетариат. Вот какие разъяснения в отношении своего эссе «Могут ли угнетенные говорить» (1988) дает сама Гайатри Спивак: «Оно отсылает к тем, кто не отдает приказы, а только их получает. Это слово ввел в обиход Антонио Грамчи. Он говорил о людях, которые не были на деле людьми рабочего класса и жертвами капитализма. Они были за пределами этой логики, сам Грамчи их знал, он сам происходил из Сардинии, которая лежала за пределами Верхней Италии. Но “угнетенный” также означает тех, кто не имеет доступа к структурам гражданства. Я говорю о нынешней Индии, где крупнейший сектор электората составляют безземельные и неграмотные сельские жители. Они могут голосовать, но у них нет доступа к структурам гражданства. Так что это и есть угнетенные» [Цит. по: 14].
Не менее важной является другая работа Спивак, эссе «Французский феминизм в интернациональной оправе» (French Feminism in an International Frame, 1987), в котором исследователь рассуждает о том факте, что западные женщины подчас создают свой собственный дискурс угнетения, как будто бы отвечая за интересы колонизированных женщин, тем самым осуществляя определенного рода языковые и фактические подмены. По мнению исследователя, образ «угнетенной женщины» создается «элитным дискурсом», который, в свою очередь, создан патриархальной или колонизаторской системой. Вот как комментирует свою работу автор:
В 1981 году, когда журнал Yale French Studies попросил меня написать о французском феминизме, о Critical Inquiry -- о деконструкции, я спросила себя: как так вышло, что я стала авторитетом в области французской мысли? Так я стала думать иначе. Я занялась той областью деконструкции, которая рассматривала то, что невольно исключается, когда мы создаем всеобъемлющие системы. Той частью деконструкции, которая утверждает: лучший способ продвинуться вперед -- здоровая самокритика. И той частью деконструкции, которая утверждает: ты не осуждаешь то, что ты деконструи- руешь. Ты входишь в него. Помните ту самую критическую близость? И ты обнаруживаешь момент, когда текст сам начинает подсказывать тебе, как его повернуть и как использовать. Таким образом, это стало частью моего способа перемещения. Поэтому, очевидно, связь есть. Но при этом я никогда не применяла теорию. Теоретизирование -- это практика. Оно усваивается. Вы меняетесь в своем мышлении, и это проявляется в вашей работе. Именно это и произошло [Цит. по: 14].
В работе Спивак разъясняется, какого рода исследования проводятся западными женщинами в странах-колониях и какими языковыми средствами они могут пользоваться, позиционируя исследуемых определенным образом и помещая их на соответствующие «нижестоящие ступени развития». Например, при анализе диссертации, посвященной некоторым практикам жительниц Судана, выполненной на кафедре социологии Университета Арабских Эмиратов, западные женщины-исследователи рассказывают об операциях по обрезанию, которые переносят местные жительницы. В данном случае Спивак указывает на ошибки, ложные предположения и ложную, неуместную скромность и лицемерие самих женщин-исследователей, говорит об их изначальной оппозиции и неверном обозначении приоритетов, ярко выраженной идеологической подоплеке.
В другой своей знаковой и яркой работе «Три текста, написанных женщинами, и критика империализма» (“Three Women's Texts and a Critique of Imperialism” (1986)) Спивак, среди прочего, анализирует известный английский роман «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте и пишет о том, что в его основу положены не высказанные напрямую расистские идеи. В блестящем проведенном анализе Спивак показывает, как Шарлотта Бронте рисует образ Берты Мейсон (Bertha Mason), первой жены мистера Рочестера, коренной жительницы Джамайки, происходящей из богатой семьи. Цитаты, которые приводит Спивак, воссоздают картину абсолютного позиционирования Джейн Эйр, как и всех читателей (которые неминуемо занимают ее позицию, так как сочувствуют ей), в позицию колонизатора. В данном случае, возможно, подобное внимание могло бы вызвать легкую улыбку (мало кто помнит, что первая жена мистера Рочестера мулатка), но факт остается фактом -- Шарлотта Бронте рассказывает о жестоком обращении в частной английской школе, о гибели подруги Джейн Эйр, о глубоком и светлом чувстве самой главной героини, совершенно забывая о том, что, возможно, судьба первой жены вовсе не так однозначна. Впрочем, данный выбор Шарлотты Бронте, без всякого сомнения, -- ее собственное право автора, но знаменательной остается почти дерридианская способность Спивак увидеть в романе скрытые смыслы и «подавленную идентичность».
В продолжение темы о первой жене мистера Рочестера следует заметить: весьма интересно, что в 1966 году Джоан Рис (Jean Rhys) пишет роман «Широкое Саргассово море» (Wide Sargasso Sea), в котором воссоздает историю Мейсон (в романе ее заовут Антуанетта Косвей), пишет эту историю совершенно с других позиций, рассказывая вовсе не о сумасшедшей женщине, бывшей жене мистера Рочестера. В своем эссе Спивак упоминает о Джоан Рис и о том, как писательница была в детстве настолько тронута образом первой жены мистера Рочестера, что пообещала переписать ее биографию. Спивак справедливо замечает, что даже известные теоретики феминизма Гиберт и Губар [15] называют Джейн Эйр всего лишь «историей жизненного пути Джейн», видит в ней лишь «простого заместителя нарратора-мужчины», который превратился в нарратора-женщину, не замечая «колоссальную разницу между сексуальной репродукцией и душевными занятиями, актуализированные безапелляционными идиомами империалистических пресуппозиций, очевидных в финале Джейн Эйр» [16. Pp. 246-249].
Другой важнейшей фигурой в постколониальных исследованиях становится Хоми Баба, который вводит в область исследований постколониальной литературы такие понятия, как «гибридность», «подражание», «различие», «амбивалентность», которые использовались ранее, но не применялись в исследованиях постколониальной прозы, т.е. термины, которые позволяют объяснить, каким образом колонизированное местное население пытается противостоять силам колонизаторов. В своей работе «Местонахождение Культуры» (Location of Culture, 1995) или «Вспоминая Фэнона» (Remembering Fanon, 1986) Хоми Баба, опираясь, в частности, на идею Лакана в отношении «обретения идентичности через отрицание», пишет о том, что взаимоидентификация колонизатора и исконного жителя амбивалентна, так как исконный житель колонии никогда не становится колонизатором или белым человеком, но в попытке обрести его свойства теряет и свою исконную идентичность.
В статье «Подражание и человек» (“Of mimicry and Man” (1985)) Хоми Баба отмечает, что в попытке и желании исконного жителя подражать колонизатору наблюдается определенный и печальный исход: невозможность соответствовать этому идеалу и вторичность обретенного образа, а также невозможность вернуться к исходному образу или идентичности, что становится первопричиной психической нестабильности коренного жителя и его самоощущения:
Эффект подражания и его влияние на власть колониального дискурса колоссален. Нормализируя колониальное государство или его жителя, оно лишает собственный язык свободы и производит другую форму знаний о норме. Амбивалентность, которая характерна для такой стратегии, очевидна, например, в работе Локка «Второй Трактат о Правлении», который показывает ограниченность свободы в двойном употреблении слова «раб», во-первых, описательно, как слово. Обозначающее легитимную форму владения, а также как троп для обозначения невозможного, нелегитимного использования власти. То, что артикулируется разницей между этими двумя употреблениями, так это абсолютная, воображаемая разница между «колониальным» штатом Каролина и первоначальным положение вещей и законами природы. Именно область между подражанием и насмешкой и есть место, откуда миссия цивилизации и реформации подвергается опасности благодаря взгляду своего двойника, откуда исходит тенденция к колониальному подражанию [17].
Баба рассматривает особенности прозы, применяя психогерменевтическую теорию Лакана, рассуждает о механизме возникновения напряжения между силой доминирования (ее участниками), т.е. силами, которые «требуют формирования определенной идентичности» и -- «различием», которое воплощается как способность к подражанию, амбивалентному по своей природе. Баба отмечает, что колониальное подражание -- это своего рода образец комплекса кастрации, желания субъекта обрести Другого (субъекта различия), который «очень похож на оригинал (субъект подражания), но не совсем». Для дальнейшей иллюстрации своего положения Баба обращается к работам Фрейда и приводит его наблюдения за мулатом, т.е. человеком, принадлежащим к нескольким расам одновременно: такой мулат в чем-то похож на белого человека, но одновременно своим видом «предает» своих «цветных» предков, и, таким образом, исключается из общества, не получает привилегий ни одной из этнических групп. Баба продолжает идеи Лакана, используя его определение «подражания как камуфляжа», которое «не гармонизирует и не репрессирует различие», но «формирует схожесть, которая отличает или обнаруживает присутствие посредством какой-либо части, то есть метонимически» [18. Рр. 380--386]. В данном случае Баба рассматривает глубинные психологические факторы, которые влияют на формирование идентичности колонизируемого субъекта, который, даже при естественном желании подражать колонизатору или быть ему противопоставленным, в результате оказывается лишь его слабой, несформированной тенью.
Хоми Баба активно использует постструктуралистский аппарат, опираясь на идеи Дерриды в отношении «повторения». Повторение (difference) для Хоми Баба подразумевает повторение значений или смыслов, свойство языкового знака быть фармоконом, т.е. реализовываться в различных значениях. Власть колонизатора, по логике Хоми Баба, таким образом, всегда конечна и не может быть стабильна. Перенос идей Дерриды на постколониальные исследования позволяет Хоми Баба сделать вывод о том, что европейские попытки воссоздать социальные и культурные структуры и стереотипы в странах колониях никогда не могут быть в конечном итоге успешными именно в силу своей изменчивости. Выбор подобных доказательств остроумен и ставит исследование на более глубинный философский уровень.
Подытоживая сказанное, отметим, что ряд исследователей не считают «святую троицу исследователей» объективной, как например, Ариф Дерлик [19], Айхаз Ахмад (Aijaz Ahmad), которые, среди прочего, пишут о том, что все три представителя школы теории постколониализма сами занимают достаточно стабильные роли в западных университетах и их роль в значительной степени была определена благодаря тому, что они пишут об империализме. В своей статье «Постколониальная атмосфера: критика стран третьего мира в век глобального капитализма» (The Postcolonial aura The Postcolonial Aura: Third World Criticism in the Age of Global Capitalism, 1994) Ариф Дирлик утверждает, что в 1985 году Гайатри Спивак подчеркнула, что не принадлежит к «высшему эшелону академической элиты США», поскольку она преподавала на юге и на юго-западе страны, в то время как «культурная элита США занимает северо-восточное побережье или западное побережье» [19]. Имеются в виду интервью, после которых Гайатри Спивак все же стала работать в элитном Колумбийском Университете (Gayatri Chakravorty Spivak, The Post-Colonial Critic: Interviews, Strategies, Dialogues, ed. Sarah Harasym) [16. P. 114]. Подобные разногласия в отношении идентичности самих теоретиков постколониальной литературы совершенно естественны, так как стереотипность, на наш взгляд, действует не только в отношении надуманной оппозиции «запад -- восток», «колония -- страна -- колонизатор», но и в отношении клише «образованный -- необразованный», демонстрируя неминуемость надуманных противопоставлений, что еще ярче бросается в глаза, если это выходит из-под пера западного исследователя.
В 1990-е годы оформилась развернутая критика феминистских и постколониальных исследований. М. Уэлдрон предлагает унифицированный критический подход к текстам без каких-либо ссылок на историко-культурные детали или акцента на «единственно верное» официальное прочтение романа в рамках литературоведения, акцентируя феминистский и гендерный аспекты. Камилла Палья в работе «Личины сексуальности» (1990) объясняет феномен репрессии женского начала в культуре, говоря о том, что испокон веков западная культура стремилась обуздать природное, «дионисийское» начало в человеке и нейтрализовать власть чувственности над ним. На почве этой интенции в культуре и сложилось отношение к женщине как воплощению темных сил. Подобные выводы сделаны под большим влиянием работы Мишеля Фуко «История сексуальности», по которой в викторианской культуре женское начало всегда отождествлялось с чувством виновности и было отчетливо маркировано как греховное, иррациональное. Не менее важным для понимания новой постколониальной прозы авторов-жен- щин стало положение феминистской критики о том, что является спецификой женского чтения. Приверженцы данной идеи утверждают: женщины имеют принципиально другие преференции в отношении текста и их восприятие неизбежно иное. Для женщин характерна идея конструирования собственной истории, правда, как отмечают критики, стереотипность их чтения настолько сильна, что женщина-читатель должна научиться (путем чтения произведений, написанных для нее) сознательно отключаться от стереотипичного, т.е. мужского взгляда на вещи. В работе американской феминистки Джудит Феттерли «Сопротивляющийся читатель: феминистский подход к американской литературе» (1978) автор заставляет женщину-читателя полюбить героя, который видит в женщине врага, тем самым ставя читательницу в самое непростое и неестественное положение, что значительно меняется в современной постколониальной литературе.
Заключение
Новые литературоведческие теории, теория Саида, положения, изложенные в книге «Империя отвечает» помогают объяснить и досконально изучить, как создается новый образ жителя бывшей англоязычной или франкоязычной колонии, главного или второстепенного персонажа постколониальной литературы. Их взгляды обусловлены не влиянием западного автора или политической силы, определяющей его идентичность, как считалось ранее, а сформированы на основе исконных традиций и специфических языковых средств. Феминистическая литература в постколониальной традиции, как и литература коренных жителей становится одним из основных фокусов исследования теоретиков, что выводит эти исследования на новый уровень развития. Такая литература в ее гендерном аспекте становится востребованной в современном обществе. Авторы часто могут не ассоциировать себя только с конкретной страной, рассказывая о целом множестве стран и взаимоотношений между героями, семьями, целыми материками.